— Вот это, братцы, отбрил.
И Гордеев понял, что байка началась. Прямо здесь. Прямо сейчас.
Жандармы пришли через час после генерала.
Гордеев потом думал, что, наверное, генерал и прислал. А может быть, и нет. Может быть, они пришли бы и так. В деревне, где сидят сотни отставших, слухи ходят быстро, и про немку при роте леших знали, наверное, уже все, от колодца до костёла.
Их было трое. Ротмистр отдельного корпуса жандармов, сухой, лет пятидесяти, в голубом мундире, с безупречным пробором и в пенсне. И двое нижних чинов, с шашками. Ротмистр подошёл к Гордееву, козырнул вежливо и очень корректно.
— Подпоручик Ветлугин? Ротмистр Лагутин. Прошу прощения за беспокойство. У вас при роте находится германская подданная. Девица Мруга. Анна. Дочь лесника.
— Она проводник роты, господин ротмистр. Без неё рота не вышла бы.
— Охотно верю, — сказал ротмистр. И было видно, что верит. — Но это не имеет значения. Все германские и австрийские подданные, оказавшиеся в зоне военных действий, подлежат задержанию и высылке во внутренние губернии. Высочайшее повеление. Исключений нет.
— Она ранена.
— Её осмотрит врач. — Ротмистр помолчал и добавил тише, совсем другим голосом, будто про себя: — Мне очень жаль, подпоручик. Поверьте.
Гордеев смотрел на него. И видел, что ему действительно жаль. Что этот сухой человек в голубом мундире делает свою работу без удовольствия, но и без колебаний, потому что так положено и потому что он двадцать лет делает её одинаково. Спорить с ним было то же, что спорить с Кержаковым. Только Кержаков стоял за тебя, а этот нет.
Ханна сидела на крыльце школы, с перевязанным плечом, на руке у неё была подвязка из косынки. Когда жандармы подошли, она встала. Она не понимала ни слова. Но поняла всё. По голубым мундирам. По тому, как они остановились перед ней. По лицу Гордеева.
Она не стала спорить. Не стала плакать. Только посмотрела на Гордеева, долго, через головы жандармов. Потом наклонилась, взяла отцовское ружьё, прислонённое к стене, и протянула его ротмистру. Прикладом вперёд. Как сдают оружие.
Ротмистр взял ружьё. Подержал. Посмотрел на Гордеева. И отдал ружьё нижнему чину.
— Прошу вас, фройляйн, — сказал он по-немецки, вежливо.
Ханна пошла.
Рота стояла вдоль дороги, у плетня, и смотрела. Тихоня, с Тяпкой у ног. Кержаков. Перельман. Прохор. Сомов. Сафин. Ксавер, в колпаке, с картофелиной в руке. Зимин, протирая очки. Никто ничего не говорил. Никто ничего не мог сказать. Да и никто бы не понял.
У колодца, на самом краю площади, Ханна остановилась.
Жандармы остановились тоже. Не стали торопить. Ротмистр Лагутин отвернулся и стал смотреть на костёл.
Ханна обернулась. Нашла глазами Гордеева. И сказала, громко, через всю площадь, медленно, по-мазурски. Несколько слов. Не немецких. Не польских. Лесных, старых, с длинными гласными. Тех, которые знали только она и её отец.
Гордеев стоял и слушал. И не понимал ни одного слова.
Он обернулся. Машинально. Туда, где всегда стоял Клоп. Где Клоп стоял у колодца в той маленькой деревне. Где он стоял у костра в лесу. Где он стоял, ухмыляясь, готовый переврать каждое слово.
Там никого не было.
Когда Гордеев снова повернулся к колодцу, Ханны уже не было на площади. Жандармы уводили её за угол костёла, туда, где стояла крестьянская телега. Голубые мундиры. Отцовская куртка. Подвязка на руке.
И всё.
Глава 25
Роту отвели в тыл, за Нарев, в уездный городок, и поселили в пустом пакгаузе у станции. И там рота стала ждать.
Чего ждать, никто не знал. Приказа. Разбора. Пополнения. Расформирования. Каждый день из штаба приходили слухи, один другого хуже, и каждый день не приходило ничего. Рота спала, ела, чинила сапоги, мылась в реке, отъедалась казённой кашей и молчала. Людей обмундировали заново. Выдали новые фуражки. Еловые ветки за кокардами засохли, порыжели, осыпались иголками, но их никто не снимал. Ветки стали чем-то вроде знака. Солдаты других частей на станции смотрели на них и шептались. Офицеры других частей смотрели и морщились.
А потери, которых в лесу было некогда чувствовать, стали приходить сами. Не сразу. Исподволь. Через мелочи.
На третий день из интендантства привезли трофейный ящик. Немецкий, офицерский, кованый, с медными уголками и висячим замком. Его нашли в брошенном обозе и отдали роте, сказали, в нём консервы. Ключа не было.