— Подпоручик Ветлугин, ваше превосходительство. Командую ротой.
Генерал оглядел его с ног до головы. Грязные сапоги, рваную шинель, перевязанную руку, ветку за кокардой. Потом поднял глаза на кокарду.
— Что это у вас, подпоручик? — Он ткнул пальцем в веточку. — Что это за маскарад? Почему ваши люди в ёлках, как ряженые на Святки?
— Маскировка, ваше превосходительство. Благодаря ей рота здесь, а не в Германии.
— А это? — Палец генерала переехал на Ксавера.
— Пленный, ваше превосходительство. Повар. Сам пришёл. С кухней.
Ксавер, поняв, что речь о нём, встал, снял колпак и поклонился генералу, широко и дружелюбно, как кланялся, наверное, гостям в своём трактире в Розенхайме. Генерал посмотрел на него так, будто ему поклонилась корова.
— Почему подпоручик командует ротой? — спросил он. — Где ротный командир? Где батальонный?
— Капитан Бобрищев убит на переправе шестнадцатого. Перед смертью передал мне роту. При свидетелях: фельдфебеле роты и прапорщике Зимине. Батальонного я не видел с утра шестнадцатого.
— Фельдфебель! — сказал генерал.
Кержаков шагнул вперёд. Генерал невольно поднял голову, потому что иначе смотреть на него было нельзя.
— Что говорил капитан?
Кержаков набрал воздуху и отчеканил, громко, медленно, на всю площадь, слово в слово, как повторял тогда, у ольхи:
— Роту принимает их благородие подпоручик Ветлугин. Не старший унтер-офицер. Не вы. Он. Повторите. Я повторил.
Кто-то у плетня хмыкнул. Генерал побагровел.
— Достаточно. — Он повернулся к Гордееву. — Подпоручик. Вы понимаете, что вы натворили? Пять суток вы самовольно, без приказа, без связи со штабом, водили роту по неприятельской территории. С германской подданной в проводниках. С германским пленным при кухне. Вы оставили свою дивизию…
— Дивизии нет, ваше превосходительство, — сказал Гордеев.
Сказал спокойно, негромко. Но так, что генерал замолчал на полуслове.
Гордеев смотрел на него. И чувствовал, как внутри поднимается то, что он давно, с самого первого утра в этом теле, держал на замке. Не подпоручик Ветлугин, девятнадцати лет, вчерашний юнкер. Подполковник. Человек, который двадцать пять лет носил погоны и который видел таких генералов. Много раз. С аккуратными бородками. С аккуратными брюшками. С новыми погонами. Которые приезжали после боя на чистых машинах, чтобы разобраться, кто виноват.
Он заговорил так, как говорил бы с ровней. Подполковник с подполковником. Негромко, ровно, без нажима, без «вашего превосходительства» в каждой фразе.
— Дивизии нет. Корпуса нет. Армии нет. Вы это знаете лучше меня, вы из штаба. Есть люди, которые сидят здесь у плетней. Многие без винтовок. И есть рота, которая вышла с оружием. С пулемётом. С ранеными, которых несли пять суток на шинелях. Без единого отставшего, кроме убитых. — Он помолчал. — Вы спрашиваете, почему подпоручик командует ротой. Потому что больше некому было. А теперь вы хотите её расформировать, рассовать людей по чужим частям и отдать пулемёт. Единственную роту здесь, которая вышла как рота.
— Вы забываетесь, подпоручик, — сказал генерал. Голос у него сел.
— Нет, ваше превосходительство. Я помню. — Гордеев не повысил голоса. — Я хорошо помню. Например, ночь на семнадцатое. Я видел в ту ночь командующего армией. В лесу под Вилленбергом. Он сидел на поваленной сосне, без фуражки, с восемью офицерами штаба, без конвоя, без связи, без войск. Я предлагал ему вывести штаб с ротой. Он отказался. — Гордеев помолчал. — Через час я слышал выстрел. Если угодно, ваше превосходительство, я изложу это в рапорте. Подробно. Кто где был в ту ночь. И кто где не был.
На площади стало тихо. Совсем тихо. Отставшие у плетней перестали шептаться. Адъютант перестал дышать.
Генерал Пыжов стоял и смотрел на подпоручика. Румянец у него пропал. Лицо стало серым, обвисшим, старым.
Все в штабе фронта уже знали, что командующий второй армией погиб. Знали и то, что погиб он один, в лесу, ночью, отойдя от своих. И Гордеев видел, что генерал Пыжов, как и все в штабе, очень хотел бы, чтобы про эту ночь было известно как можно меньше. Живой свидетель, подпоручик, который своими глазами видел, как командующий армией сидел без фуражки на мокрой сосне и не знал, куда идти, был в штабе фронта никому не нужен.
— Разбор будет, — сказал наконец генерал. Негромко. — В штабе армии. Вас вызовут.
Он повернулся и пошёл к автомобилю. Адъютант побежал за ним.
Рота стояла и смотрела ему вслед. И сто человек, и все отставшие у плетней, и сёстры милосердия в дверях школы видели, как генерал садится в автомобиль, не оборачиваясь, и как автомобиль, развернувшись, уезжает с площади, распугивая кур.
Потом бородатый запасной из-под Костромы сказал, медленно, с бесконечным уважением: