Оставался Прохор.
Гордеев нашёл его у печки, где Прохор, медным черпаком Ксавера, мешал в котле кашу на всю роту, и отвёл в сторону.
— Прохор. Послушай. Это Кавказ. Это далеко. Это горы, турки, война. Ты своё отслужил. Езжай домой. К маменьке. В Ветлугино. Она там одна. Я напишу ей, что ты…
Прохор посмотрел на него. Так посмотрел, что Гордеев замолчал.
— Барин, — сказал Прохор. Тихо. Строго. С той же интонацией, с какой говорил «третий день не чищены». — Это не обсуждается.
И пошёл обратно к котлу.
Гордеев постоял. Потом понял, что это и было всё. Третья попытка. Последняя. Больше он не будет.
Эшелон уходил на третий день, с той же станции, с которой неделю назад ушёл поезд в Вятку.
Два товарных вагона и один классный, третьего класса, в хвосте длинного состава, который шёл через всю Россию на юг. Лешие грузились молча, деловито, как грузились бы на телегу. Сафин внёс «Гульнару» на руках и устроил её в углу вагона, на соломе, укрыв шинелью. Тихоня подсадил Тяпку. Перельман пересчитал свои мешки и выяснил, что один лишний, и долго пытался понять, откуда. Кержаков стоял у двери вагона и пропускал всех внутрь, по одному, как пропускал роту через мост капитан Бобрищев.
За кокардой у каждого торчала веточка. Сухая, рыжая, почти голая, потерявшая половину иголок. Её никто не снял. Когда начальник станции, пожилой, в форменной фуражке, проходя вдоль состава, спросил у Гордеева, что это у его людей за ёлки, Гордеев ответил, что это знак части. Начальник станции подумал и не стал спорить.
На соседнем пути стоял санитарный поезд. В окнах лежали раненые, из свежих, с осенних боёв, и смотрели на перрон. Кто-то из них увидел веточки. Привстал. Ткнул пальцем в стекло. И по вагону пошло, Гордеев видел, как оно пошло, от окна к окну, от койки к койке: «Лешие… это ж лешие… те самые…»
Слухи, подумал Гордеев, обгоняют поезда. А байки обгоняют слухи.
Прохор садился последним. Он долго стоял на перроне, с узлом в одной руке и с медным черпаком в другой, и смотрел на рельсы, уходящие на юг. Лицо у него было такое, будто его везут на казнь.
— Кавказ, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. С ужасом. С отвращением. С тем выражением, с каким произносят название болезни. — Кавказ. — И повернулся к барину. — Барин. Это что ж такое делается? Это ж туда только ссылают. Студентов. Бомбистов. Которые в губернаторов бомбы кидали. А вы? Вы ж из Ветлугиных! — Он покачал головой и перекрестился черпаком. — Маменька узнает — не переживёт.
Гордеев смотрел на него и молчал. Потому что, если бы он заговорил, он бы засмеялся. А смеяться над Прохором было нельзя.
Потому что Прохор был прав. Это была ссылка. Самая настоящая, классическая, хрестоматийная. Офицера, который нагрубил начальству, награждают орденом и ссылают на Кавказ. Как Лермонтова. Как Бестужева-Марлинского. Как декабристов, которых гнали туда рядовыми под горские пули. Он сам, в той жизни, когда-то, в академии, в училище, ещё в школе, читал про это. Учил. Сдавал зачёты по истории партии. Знал наизусть, кто, когда и куда был сослан. Шушенское. Туруханск. Нарым. Вологда. Кавказ.
И вот теперь его самого. По всем правилам. Царское правительство. Административным порядком. За дерзость и строптивость.
Партстаж, подумал Гордеев, и ему стало так смешно, что пришлось отвернуться. Подполковник, член партии, выпускник академии, наконец-то, на старости лет, в чужом теле, получил настоящий дореволюционный партстаж. Ссылку от царизма. Хоть сейчас в анкету.
Он подумал, что никому никогда не сможет этого рассказать. И от этого стало ещё смешнее.
— Барин, — сказал Прохор подозрительно. — Вы чего?
— Ничего, Прохор. Садись. Поехали.
Прохор сел, бормоча.
Орден догнал его через двое суток, на узловой станции под Брестом, где эшелон стоял три часа, пропуская воинские поезда на запад.
На перрон выбежал запыхавшийся штабной писарь, молоденький, в новенькой фуражке, с кожаной сумкой через плечо. Пробежал вдоль состава, заглядывая в двери вагонов. Увидел веточки. Остановился.
— Подпоручик Ветлугин здесь?
Гордеев вышел.
Писарь, торопясь и путаясь, объяснил, что ему велено доставить, что он гнался за эшелоном от самого штаба армии, что дважды опоздал, и вот наконец. Потом вынул из сумки маленькую коробочку, картонную, и протянул.
В коробочке, на вате, лежал белый эмалевый крест на чёрно-оранжевой ленточке.
Гордеев смотрел на него. Писарь смотрел на Гордеева. Лешие смотрели на обоих из дверей вагона.
Награждён и сослан. Разом. В одной коробочке.