Рота шла по улице, и по обе стороны улицы вставали люди.
Перевязочный пункт был в школе, рядом с костёлом.
В классах на полу, на соломе, лежали раненые, рядами, вплотную, и между рядами ходили две сестры милосердия в серых платьях и врач. Врач был пожилой, с седой бородкой клинышком, в пенсне и в белом халате, который давно уже не был белым. Он подошёл к носилкам, которые занесли в класс, посмотрел на раненых, на бинты, на шинели, и спросил, сколько дней они так.
— Пятый, — сказал Гордеев. — Кто с моста — пятый. Остальные меньше.
Врач посмотрел на него поверх пенсне долгим взглядом. Потом наклонился над Ивановым. Посмотрел. Послушал. Долго молчал.
— Пятый день, — повторил он. — С пулей в животе. На шинели. — Он снял пенсне и протёр его. — Не понимаю. Должен был умереть на второй. — Он помолчал. — Может быть, будет жить. Не обещаю. Может быть.
Кержаков, стоявший у двери, огромный, в еловых лапах, услышал это и тихо, удовлетворённо, будто ему сообщили, что поручение выполнено, сказал:
— Донесли.
Врач обернулся на него. Потом снова на Гордеева.
— Морфия нет, — сказал он устало. — Третий день нет. Не подвозят. Я режу их так, на спирту, а спирт тоже кончается. Если у вас кто будет кричать, вы уж не обессудьте.
Гордеев сунул руку в карман.
Никелированная коробочка лежала там, где лежала пятый день. Тёплая от тела. Он достал её и протянул врачу.
Врач взял. Открыл. Посмотрел на шприц, на иглу, на ампулы, лежащие ровно, одна к одной, все целые. Поднял глаза.
— Откуда?
— Это капитана Бобрищева, — сказал Гордеев. — Нашего ротного. Убит на переправе. Носил три дня. Не открыл ни разу.
Врач ничего не сказал. Только посмотрел на коробочку в своих руках, потом на Гордеева, и кивнул. Потом повернулся и пошёл к Иванову.
Гордеев вышел из школы на крыльцо. Постоял. Посмотрел на небо. Карман был пустой, и это было странно, как бывает странно, когда выпадает зуб, который долго болел.
Генерал приехал в полдень.
Приехал в автомобиле, открытом, сером от пыли, с шофёром в кожаной куртке и с адъютантом на переднем сиденье. Автомобиль въехал на площадь, распугал кур и остановился у колодца. Генерал вышел.
Он был невысокий, плотный, румяный, с аккуратной седой бородкой и с аккуратным брюшком под аккуратно застёгнутым кителем. Китель был чистый. Погоны новые. Аксельбанты блестели. Генерал-майор Пыжов, из штаба фронта, был прислан, как Гордеев потом узнал, наводить порядок среди отставших. И порядок он наводить умел и любил.
Прохор, стоявший рядом с Гордеевым, тихонько тронул его за локоть.
— Барин, — прошептал он с глубоким подозрением. — А сапоги-то опять чищеные.
Гордеев закусил губу, чтобы не засмеяться.
Генерал прошёлся по площади. Посмотрел на отставших у плетней, и отставшие вставали, кто мог, и вытягивались. Посмотрел на сараи. На колодец. Потом увидел роту.
Рота сидела у костёла, на траве, в тени, вся как есть. Люди только что поели первый раз за сутки, хлеба и каши, которые им дали в деревне, и сидели сытые, усталые, сонные. В еловых ветках, которые так никто и не снял. Сафин чистил «Гульнару». Тяпка спала, положив голову Тихоне на колени. Ксавер в белом колпаке и в немецком мундире сидел рядом с Прохором и чистил ему картошку.
Генерал остановился. Посмотрел. Лицо его медленно наливалось краской.
— Это что такое? — спросил он адъютанта, не понижая голоса.
Адъютант что-то зашептал ему. Генерал выслушал и пошёл к роте.
— Кто старший?
Гордеев встал. Рота за его спиной встала тоже, без команды.