Ханна вскрикнула и упала.
Гордеев не помнил, как пробежал луг. Помнил только, что бежал. Через мокрую траву, через ручей, через лунный свет, с лопаткой в руке, ничего больше не видя. Он видел, как Ханна лежит у колеса и пытается подняться. Как Кессель идёт к ней, хромая, опираясь на трость, и убирает пистолет в кобуру, а правой вынимает из ножен саблю. Как он подходит к ней. Как наклоняется и что-то говорит. Тихо, ласково, с улыбкой. Как поднимает саблю.
Гордеев успел.
Он влетел между ними, и сабля пришлась ему не по голове, а по руке, по предплечью, которым он закрылся. Боль была белая, яркая, и руку будто облили кипятком. Но лопатка была в другой руке.
Кессель отступил на шаг. Посмотрел на него. С интересом. Без страха. Так смотрят на зверя, который сделал то, чего от него не ждали.
— Ah, — сказал он. — Der Leutnant.
А, подпоручик.
И ударил снова.
Кессель фехтовал прекрасно. Даже хромой, даже с тростью в другой руке, которую он бросил на землю, даже ночью. Это была школа. Годы. Кавалерийский манеж, учителя-итальянцы, турниры. Сабля летала, как живая, и Гордеев не видел её, а только слышал свист и успевал подставить лопатку, раз, другой, третий. Лопатка звенела. Рука горела. Кровь текла в рукав.
Но у Гордеева не было школы. У него было другое. Он учился драться не на манеже, а там, где не было правил. Где не салютуют перед боем и не ждут, пока противник подберёт оружие. Где бьют чем попало, куда попало, и выигрывает не тот, кто красивее, а тот, кто живой.
На четвёртом ударе он не стал закрываться. Шагнул навстречу сабле. Под неё. Вплотную, грудь в грудь, туда, где сабля бесполезна, потому что ей нужен размах. Сабля прошла над плечом, задев погон. Кессель понял, что произошло, и в его глазах впервые что-то мелькнуло. Не страх. Удивление.
Гордеев ударил лопаткой снизу вверх, наискось.
Заточенный край вошёл Кесселю в лицо у подбородка и прошёл вверх, через щёку, через скулу, до самого виска. Кессель закричал. Закричал страшно, высоко, совсем не так, как говорил. Выронил саблю. Схватился за лицо обеими руками, и между пальцами у него в лунном свете хлынуло чёрное. Он упал на колени. Потом на бок.
Гордеев поднял лопатку снова.
И тут его отшвырнуло.
Куно. Он вылетел из темноты, оттуда, со двора, отшвырнув Кержакова, или Кержаков отпустил его, Гордеев так и не узнал. Ударил Гордеева плечом, как бьёт бык, и Гордеев отлетел на три шага и упал в ручей. Когда он поднялся, мокрый, с лопаткой в руке, Куно уже держал Кесселя на руках. Как ребёнка. Как держат раненую собаку. И бежал с ним к лесу, тяжело, огромными шагами, через луг.
Из-за сарая ударили выстрелы. Не по Куно. По двору. Кто-то прикрывал.
Гордеев увидел у опушки, в лунном свете, старика. Седого, сухого, в старомодном сюртуке поверх мундира. Он стоял на колене и стрелял из охотничьего карабина, спокойно, размеренно, как на стрельбище, а рядом с ним двое лесников. Старик выстрелил, перезарядил, выстрелил снова. Потом поднялся и, не торопясь, пятясь, ушёл в лес вслед за Куно. Лесники за ним.
Всё.
Старая Хека, выскочившая из темноты к колесу, обнюхала траву там, где лежал её хозяин, подняла морду и коротко взвыла. Тяпка, вылетевшая следом с порога мельницы, остановилась в двух шагах от неё. Собаки посмотрели друг на друга. Хека не зарычала. Тяпка тоже. Потом старая гончая повернулась и ушла за людьми в лес.
Ханна была жива.
Пуля вошла в плечо, выше ключицы, и вышла сзади. Кость, кажется, не задела. Прохор прибежал со своей аптечкой и стал бинтовать её прямо там, у колеса, в лунном свете, а Ханна сидела, привалившись к колесу, и смотрела на лес. Туда, куда унесли Кесселя.
Она не плакала. Лицо у неё было серое, а губы сжаты так, что побелели.
Гордеев сел рядом с ней на мокрую траву. Его рука тоже кровоточила, и Прохор, закончив с Ханной, молча взялся за него.
Ханна посмотрела на него. Потом на свои руки. Потом снова на лес.
Она не получила своего. Он стоял в тридцати шагах, она выстрелила, а он шагнул. И его унесли живым, с лицом, разрубленным от подбородка до виска.
Гордеев понимал, что она думает. Знал, что обещал ей тогда, у Вальдкесселя, с пальцем на карте. «Später». Потом. И знал, что «потом» так и не наступило. Ни для неё, ни для него.
Когда Прохор кончил бинтовать барина и выпрямился, он посмотрел на опушку. Туда, где только что стоял на колене седой старик с карабином. Старик был ещё там. На самой опушке, у первых деревьев. Он остановился, будто что-то забыл, и обернулся.
Они посмотрели друг на друга через луг. Прохор и Брандт. Два старых слуги. Два денщика при двух господах. Один с бинтом в руке, другой с карабином. Один в солдатской шинели, другой в сюртуке.
Никто из них не сказал ни слова. Не поднял руки. Не кивнул.