На той стороне пруда, в ольхе, далеко, шагах в двухстах, вспыхнул огонёк. Погас. А через минуту над ольхой поднялся белый дым, густой, тяжёлый, и пополз по воде. Ветер был с той стороны, и Гордеев почувствовал запах. Вишня.
В лесу закричали. Коротко, по-немецки. Кто-то засвистел в свисток. И Гордеев увидел, как из-за деревьев на опушке выходят тени, одна за другой, и, пригибаясь, бегут туда, налево, вдоль пруда, к ольхе, к дыму. Пять. Десять. Пятнадцать. Лесники в куртках, ландштурм в касках. Бегут в камыш. В воду. В ту самую топкую полосу между лесом и прудом, где по колено, а потом по пояс.
— Сафин, — сказал Гордеев.
«Гульнара» ударила с плотины.
Длинно. Вдоль берега, по камышу, слева направо, туда, где тени шли по колено в воде к вишнёвому дыму. Тени легли. Кто-то закричал. С чердака мельницы ударили винтовки Тихони и его стрелков. Из ольхи у плотины, где лежали свои, залпом. Камыш у пруда закипел.
А Гордеев смотрел направо.
Потому что знал: не все пошли на дым. Не мог Кессель пойти на дым. Он слишком хороший охотник. Охотник, который знает, на что идёт зверь, сам на эту приманку не пойдёт. Он пошлёт загонщиков. А сам встанет на номер.
Справа, на мокром лугу ниже плотины, вдоль ручья, шевельнулась трава.
— Грачёв! — крикнул Гордеев. — Справа! Ручей!
Они вышли из ручья. Прямо из воды, из-под плотины, человек двадцать. Тихо, без крика, без выстрела, по колено в воде, по берегу, и сразу, в несколько прыжков, к мельнице. Это был не ландштурм. Это были другие. Лесники в зелёных куртках, с охотничьими ружьями, с ножами. И впереди всех огромная фигура, которая бежала, как бегает медведь, тяжело и очень быстро.
Куно.
Дальше было то, что потом нельзя рассказать по порядку.
Двор мельницы между жерновами, сараем и стеной. Лунный свет и тень, тень и лунный свет. Выстрелы в упор, вспышки, после которых ничего не видно. Кто-то кричит по-немецки, кто-то по-русски, кто-то просто кричит. Удар. Хруст. Грачёв, который стоит за жерновом и бьёт кого-то лопаткой, раз за разом, молча. Зимин, который стреляет из револьвера, держа его двумя руками, как держат в тире, и промахивается, и стреляет снова. Сомов, который сцепился с лесником на земле, в грязи, и они катаются, и непонятно, кто кого. Кержаков.
Кержаков стоял у двери мельницы. Там, за дверью, были раненые. Он стоял в дверном проёме, заполняя его целиком, с лопатой в одной руке и с винтовкой, взятой за ствол, как дубину, в другой. И гудел. Не молитву. Что-то без слов, низкое, страшное, как гудит колокол, когда в него ударили. Куно бежал прямо на него.
Они сошлись в дверях. Два великана. Гордеев видел это краем глаза, через весь двор, и не мог отвести глаз. Видел, как Куно ударил прикладом, и Кержаков принял удар на лопату, и лопата загудела. Как Кержаков ответил винтовкой, наотмашь, и Куно отлетел на два шага и устоял. Как они снова сошлись, грудь в грудь, руками, и стояли так, вцепившись друг в друга, качаясь, рыча, как два медведя на задних лапах, и ни один не мог свалить другого.
А потом Гордеев перестал смотреть. Потому что увидел Ханну.
Она спустилась с чердака. Когда — он не видел. Он увидел её уже на лугу, ниже плотины, у старого мельничного колеса. Она стояла в лунном свете, открыто, во весь рост, с ружьём у плеча. И смотрела не на двор, где был бой. Она смотрела на ручей.
Там, у воды, шагах в тридцати от неё, стоял человек.
Он стоял неподвижно, опираясь на трость, в длинном светлом плаще, без фуражки. В правой руке у него был пистолет. Он не стрелял. Он смотрел на мельницу, на двор, на бой, спокойно и внимательно, как смотрят с номера на загон. Луна светила ему в лицо. Тонкое, бледное, спокойное лицо.
Кессель.
Гордеев понял это сразу, хотя никогда его не видел. Понял по тому, как он стоит. По тому, что в бою, где все кричат и бегут, один человек стоял и смотрел.
Ханна вскинула ружьё.
Гордеев слышал, как она сказала. Тихо, через весь луг, но он услышал. Одно слово.
— Jetzt.
Сейчас.
Не «потом». Не Später. Сейчас.
Она выстрелила.
И Кессель шагнул.
Не отпрыгнул, не пригнулся. Просто сделал шаг в сторону, хромой, лёгкий, почти ленивый, будто услышал выстрел раньше, чем тот прозвучал. Как охотник, который знает, когда спустят курок, потому что сам спускал его тысячу раз. Пуля ушла мимо. В ручей.
Кессель поднял пистолет. Не торопясь. И выстрелил один раз.