А за спиной, верстах в пяти, трубил рог.
Гордеев стоял у плотины и думал. Думал быстро, как думал когда-то в другой жизни, когда за спиной шли, а впереди была ночь и восемь километров. Кессель идёт сам. С собаками, со своими людьми, с лесниками, со всем, что у него осталось. Он догонит роту в лесу. Обязательно догонит, через час или через два, потому что он на ногах свежий, а рота нет. И тогда это будет бой в лесу, в темноте, на ходу, с носилками на руках. Бой, в котором рота растянута на полверсты и каждый сам за себя.
Или.
Или бой будет здесь. Там, где выберет он, а не Кессель.
Он посмотрел на мельницу. Каменный фундамент по пояс, на нём брёвна в обхват. Окна узкие. Чердак. С одной стороны пруд, с другой ручей под плотиной. На поляну перед мельницей можно выйти только с двух сторон: по берегу пруда, через камыш и ольху, или снизу, вдоль ручья, через мокрый луг. А с плотины видно и то и другое.
— Здесь, — сказал Гордеев.
Готовились в темноте, без огня.
Раненых занесли в мельницу, на каменный пол, на старую солому, которая ещё лежала в углу. С ними остались Прохор, ветеринар и Ксавер. Ксавер, кажется, понял, что будет, потому что принёс из сарая вилы и поставил их у двери, а сам сел рядом с Прохором и сложил руки на коленях, как в церкви.
«Гульнару» Сафин поставил на плотину. Там, у водослива, между двумя каменными быками, было место словно нарочно для пулемёта: камень по грудь, бойница между быками и обзор на обе стороны, и на пруд, и на луг ниже. Сафин потрогал камень, погладил пулемёт и сказал ей что-то по-татарски, долгое, ласковое. Лёг. Больше не шевелился.
Тихоню с тремя лучшими стрелками Гордеев поставил на чердаке. Зимина с его людьми в сарай, держать луг. Грачёва и второй взвод вдоль стены мельницы, за жерновами. Остальных за плотину, к пруду, в ольху.
Кержаков точил лопаты.
Он нашёл у мельницы точило. Большой точильный камень на деревянной раме, с ручкой, совсем ещё целый, только ржавый. Покрутил ручку, плеснул на камень воды из ручья и молча стал точить свою лопатку. Камень скрипел и пел, и из-под лопатки в темноте летели короткие оранжевые искры. Кержаков точил долго, пробовал пальцем, снова точил. Потом встал и протянул лопатку Гордееву, рукоятью вперёд.
— Ваше благородие. Вам.
Гордеев взял. Лопатка была как бритва.
За Гордеевым к точилу встал Тихоня. За Тихоней Грачёв. За Грачёвым весь второй взвод. Люди подходили по одному, молча, крутили ручку и точили, и точило скрипело и пело в темноте, и летели искры, и никто ничего не говорил. Это было похоже на какой-то обряд. Может, это и был обряд.
Перельман подошёл к Гордееву, когда тот проверял плотину.
— Господин подпоручик, — сказал он тихо. — Я дал ему семь. — Он не сказал кому. Не надо было. — А сделал девять. Две оставил. Часовщик всегда держит запасную пружину.
Он достал из-за пазухи две жестянки и показал.
Гордеев посмотрел на них. Потом на пруд. На ольху на том берегу.
Кессель знал про вишнёвый дым. Знал с той самой ночи у Хохенштейна. Знал, что вишня — это черти. Знал, где вишня, там и рота.
— Одну, — сказал Гордеев. — На тот берег пруда, в ольху, подальше. Как начнётся — поджигай и сразу назад. Пусть думают, что мы там.
Перельман кивнул и ушёл в темноту.
Ханна поднялась на чердак к Тихоне. С отцовским ружьём. Гордеев не стал её останавливать. Он знал, что это бесполезно, и знал, зачем она идёт.
Тяпку Тихоня оставил внизу, у двери, с Прохором. Тяпка легла на порог и не сводила глаз с леса.
Рог протрубил ещё раз. Ближе.
Они пришли в полночь.
Сначала собаки. Голоса из леса, с той стороны, откуда пришла рота, по их следу. Хриплый, басовитый, усталый голос старой Хеки и ещё два или три других, незнакомых, молодых. Потом голоса затихли. Резко, разом, будто собак взяли на сворки. Потом тишина. Долгая. Луна вышла из-за облака, маленькая, ущербная, и поляна перед мельницей стала серой, а пруд чёрным.
Потом в лесу треснула ветка. Ещё одна. Справа. Слева.
Гордеев лежал на плотине рядом с Сафиным и смотрел на опушку.
— Перельман, — сказал он вполголоса. — Давай.