Из дыма он не вышел.
Всё. Тихоня видел, как в дыму сверкнуло, раз и другой. Как дым поредел. Как немцы пошли туда шагом, уже не бегом, с винтовками наперевес. Как остановились над чем-то в траве.
Тихоня слез с сосны и пошёл догонять роту.
Сомов и Фёдор Лукич догнали роту за дорогой, в лесу, через час. Сомов был весь чёрный от дыма, с разбитой губой и с синяком под глазом. Он подошёл к Гордееву и встал перед ним.
— Он велел бежать, — сказал он. Голос у него был сорван, и это был уже не голос, а хрип. — Велел. Я не хотел. Он меня по морде. Сказал… — Сомов замолчал. Потом выдавил: — По-польски сказал. Я не понял.
Он стоял и смотрел на Гордеева так, будто Гордеев мог объяснить, что сказал ему Клоп. Гордеев не мог.
— Иди к своим, Сомов, — сказал он. — Ты всё сделал.
Сомов постоял. Потом пошёл. Не к своим, а к носилкам. Взялся за ручки носилок, на которые Кержаков на минуту переложил Иванова, и не отпускал их больше до вечера.
Рота шла молча.
Никто ничего не говорил. Не потому, что запретили. Просто никто не знал, что тут можно сказать. Перельман шёл, глядя под ноги, и пустой мешок из-под жестянок нёс в руке, не выбрасывая. Прохор шёл и крестился, раз за разом, не замечая, что крестится. Ксавер, повар, шёл за Прохором и не понимал, что случилось, но понимал, что случилось.
И тогда Ханна заговорила.
Она шла впереди, как всегда, и вдруг, не останавливаясь, не оборачиваясь, начала говорить. Тихо, ровно, напевно, на своём мазурском. Слова были не немецкие и не польские, а что-то между ними, старое, лесное, с длинными гласными. Молитва. Гордеев понял это не по словам, а по тому, как она говорила.
Никто не понимал ни слова. Никто не просил перевести. Да и некому теперь было переводить.
Рота шла и слушала.
К вечеру они ушли от поля на пять вёрст.
Лес здесь был другой, старый, густой, смешанный, с оврагами, с ручьями. Ханна вела уверенно: это был уже почти её лес, лес её детства, и до границы оставалось вёрст десять, не больше. Ещё ночь. Может быть, меньше.
На привале у ручья Гордеев сел под дуб и закрыл глаза. Не спал. Просто сидел, закрыв глаза.
И тогда сзади, издалека, с той стороны, откуда они пришли, из-за поля, из-за оцепления, донёсся рог.
Не такой, как раньше. Гордеев слышал этот рог дважды, и оба раза это был рог Крамма. Хрипловатый, деревенский, простой. А этот был другой. Чистый. Высокий. Медный. Долгий, с переливом в конце, почти музыкальный. Так трубят не егеря. Так трубят хозяева охоты.
Ханна вскочила.
Она стояла у ручья, повернувшись туда, на звук, и лицо у неё было белое. Не от страха. Гордеев видел её страх, на мосту, на гати. Это был не страх.
— Kessel, — сказала она. И потом, тише, сквозь зубы, так, что у Гордеева по спине прошёл холод: — Er kommt selbst.
Он идёт сам.
Переводить было не нужно.
Глава 23
Мельницу Ханна нашла уже в сумерках.
Ручей, вдоль которого они шли последний час, вытекал из болота, набирал воду из ключей и к вечеру становился почти речкой. В том месте, где лес расступался поляной, его когда-то перегородили плотиной. Плотина была старая, каменная, с деревянным водосливом посередине, и за ней стоял пруд. Тёмный, заросший по краям камышом и ряской, с ольхой, склонившейся к воде. Ниже плотины, на каменном фундаменте, стояла мельница. Сруб из почерневших брёвен, крыша из дранки, провалившаяся с одного угла. Колесо, огромное, обросшее мхом, стояло неподвижно, и половины лопастей у него не было. У стены лежали два жёрнова, один на другом, как брошенные монеты великана. Поодаль сарай без дверей.
Мельница была мёртвая. Давно. Лет десять, может, больше. Ханна обошла её кругом, потрогала стену, покачала головой и что-то сказала по-мазурски. Гордеев не понял слов. Понял, что она помнит это место живым.
До границы оставалось вёрст восемь.
Восемь вёрст ночью, по лесу, с носилками. Гордеев посмотрел на роту. Люди стояли, сидели, лежали там, где их застала остановка, и он видел, что это уже не усталость. Это то, что бывает за усталостью. Когда человек идёт не потому, что может, а потому, что не может остановиться. Иванов на носилках не открывал глаз с полудня. Ещё двое раненых бредили. Носильщики шатались.