Рота ждала у лощины. Носилки подняли и держали на весу. Сафин лёг с «Гульнарой» у входа в лощину, за кочкой, чтобы прикрыть, если что. Тихоня залез на сосну на опушке, повыше, откуда было видно поле до самого мыса, и пристроил винтовку на сук.
Гордеев смотрел на часы. Ветлугинские, серебряные, луковкой, с тупым ходом. Клопу он дал сорок минут. Сорок минут прошли. Сорок одна.
Ещё на двадцатой минуте Грачёв, сидевший у носилок, полез в карман за махоркой и вытащил кисет.
Он смотрел на кисет долго. Кисет был его, вышитый, синий, с красной каймой, жена вышивала. Пропал он ещё в Найденбурге, в первую неделю похода, и Грачёв тогда искал его полдня и переругался со всем взводом.
— Это что ж, — сказал Грачёв медленно.
И тут зашевелились все. Полезли по карманам. Перельман вытащил из кармана гимнастёрки часовую лупу, свою, в роговой оправе, которую потерял, как думал, под Орлау. Зимин нашёл в планшете серебряный карандаш с гравировкой «А. З. от мамы», пропавший у него в первый же день. Бородатый запасной из-под Костромы нашёл за пазухой медный нательный складень, о котором уже и не горевал. Ветеринар нашёл в нагрудном кармане свой клетчатый платок, второй, и сказал, что их у него было два, а он и не заметил, что остался один.
Когда Клоп успел, никто не понял. Он прошёл утром через всю роту, ко всем подсаживался, со всеми перекидывался словечком. И пока перекидывался, раскладывал по карманам всё, что брал за эти недели, с самого Найденбурга. Всё до последней пуговицы.
Рота сидела с этими вещами в руках и молчала.
Гордеев тоже полез в карман. Там была только никелированная коробочка капитана. Больше ничего.
У него Клоп не брал. Ни разу. Ни одной вещи за всю войну. Гордеев понял это только сейчас и не знал, что с этим пониманием делать.
На сорок второй минуте над мысом, в полутора верстах, поднялся дым.
Не дым. Стена. Густая, белая, плотная, она поднялась над опушкой сразу в трёх местах и поползла по ветру через поле, медленно, клубами, переваливаясь через стерню. И через минуту, даже здесь, в полутора верстах, Гордеев почувствовал запах. Сладкий, приторный, вишнёвый. Тот самый.
А потом мыс закричал.
Кричал он так, как кричит рота. Ура, долгое, раскатистое. Ругань, по-русски, такая, что её было слышно через всё поле. Что-то по-польски, высокое, пронзительное. Выстрелы, частые, вразнобой, из разных мест. Грохот, будто кто-то колотил железом о железо. И над всем этим, перекрывая всё, рёв, басовитый, страшный, во всю грудь. Сомов, понял Гордеев. Горластый Сомов, наконец нашедший голосу работу.
Поле ожило.
На постах вскочили. Засвистели свистки. Кто-то побежал. Разъезд на дороге развернулся и пошёл галопом на запад, к мысу, и за ним второй. Пулемёт на копне развернули стволом на запад. Ближние посты снимались и бежали туда, где кричало и дымило, бежали цепочкой, придерживая каски, и кто-то из них на бегу кричал одно и то же, одно и то же, и Гордеев даже отсюда разобрал слово: «Waldteufel! Waldteufel!»
Клоп был прав. Немец, раз ему скажи, запишет.
— Пошли, — сказал Гордеев.
И рота пошла в лощину.
Она шла быстро, пригнувшись, по дну, в ивняке, с носилками на вытянутых руках, и никто не оглядывался. Лощина была неглубокая, по пояс, по грудь, и в любую минуту кто-нибудь с ближнего поста мог обернуться. Но ближний пост был пуст. Его снесло на запад, на дым, на крик, туда, где лесные черти пошли наконец в атаку.
Гордеев шёл последним, за Кержаковым с Ивановым на спине. На середине лощины он обернулся и посмотрел на Тихоню на сосне.
Тихоня не смотрел на роту. Он смотрел на запад.
Потом Тихоня рассказал. Не сразу, вечером. Коротко, несколькими словами, как рассказывал всё. Остальное Гордеев понял сам.
Он видел с сосны весь мыс. Видел дым, и в дыму три фигуры, которые перебегали от сосны к сосне, бросали банки, стреляли, кричали. Видел, как к мысу с трёх сторон сходятся немцы, конные по полю, пешие по опушке. Как они охватывают мыс подковой. Как подкова сжимается.
Видел, как Клоп что-то кричит Сомову и толкает его в спину. Назад, в лес, в глубину. Как Сомов мотает головой. Как Клоп толкает его снова, и бьёт по лицу, и Сомов с Фёдором Лукичом бегут, пригибаясь, в лес.
Видел, как Клоп остаётся один.
У него в руках была последняя банка. Он поджёг её, но не бросил. Побежал с ней вдоль опушки. В сторону. Прочь от того места, куда убежали Сомов и Фёдор Лукич. Бежал, держа банку над головой, и за ним тянулся белый вишнёвый хвост, и немцы поворачивались за этим хвостом, как поворачивается свора за зайцем. Он увёл их на сто шагов. На двести.
Тихоня держал его на мушке. Не его — тех, кто был рядом с ним. Тихоня был лучший стрелок в роте. Но было восемьсот шагов. Было ветрено. Был дым. И немцев было много.
Он выстрелил один раз. Один немец упал. Остальные не заметили.
А потом Клоп бросил банку. В конных, прямо под ноги лошадям. Лошади шарахнулись. Клоп повернулся и побежал в дым.