Потом из-за сосны вылез Клоп. Его не звали. Он сам пришёл, сел на корточки у края ложбинки и сказал:
— Ваше благородие. Есть план.
Никто не засмеялся. Даже Гордеев. Хотя в любой другой день засмеялись бы все.
План был такой.
Клоп берёт жестянки Перельмана. Все, сколько есть. Берёт двоих. Уходит на запад, вдоль опушки, к тому месту, где лес выдаётся в поле мысом, версты за полторы. И там, в назначенный час, устраивает лесных чертей.
— Немцы же знают, ваше благородие, — говорил Клоп, и глаза у него блестели. — Знают про вишнёвый дым. Мальчишка тот, Ленц, им сам всё рассказал, на валу, при нас. Что черти ходят ночью и пахнут вишней. Это ж теперь по всем ихним постам разнесли, будьте уверены. Немец, он такой, ему раз скажи — он запишет. Так вот. Я им дам вишню. Столько вишни, сколько они в жизни не нюхали. Дым на всю опушку. Палить буду. Орать буду, по-русски, по-польски, ура, матка боска, как целая рота. Котелками греметь. Они и подумают: вот они, черти, вылезли, на мысу, прорываться идут. И все туда. Все посты с этого края, и пулемёт с копны, и конные. А вы в это время — вон там. — Он показал рукой на восток, на лощину, которая шла через поле к дороге, неглубокую, заросшую по дну ивняком. — По лощине. Тихонько. С носилками. На ту сторону.
Он замолчал. Посмотрел на Гордеева с вызовом и с гордостью одновременно.
— Ищите дыру, ваше благородие.
Гордеев искал.
Он знал этот план. Он сам делал такое когда-то, в другой жизни, и видел, как это делают другие. Ложная атака на фланге. Шум, дым, огонь. Противник стягивает резерв. Главные силы проходят в разрыв. Ничего нового. Ничего хитрого. Всё правильно. Даже то, что дым будет вишнёвый, было правильно: немцы этот запах ждут. Ждут, как ждёт собака звонка к обеду.
Дыры не было.
Вернее, была одна. Та, которую не видят в штабах, потому что она не на карте. Те, кто устраивает шум на фланге, когда противник стягивается на шум, оказываются против всего противника сразу. Одни. Без поддержки. В полутора верстах от своих. И когда шум сделал своё дело, уходить им уже некуда.
Клоп знал это. Гордеев видел по его глазам, что знал.
— Дыры нет, — сказал Гордеев.
Клоп просиял. Так просиял, как не сиял ни разу за всю войну. Ни когда пришла кухня, ни когда упала колбаса с неба.
— Первый раз, — сказал он, и голос у него дрогнул от гордости. — Первый раз в жизни, ваше благородие. Чтоб ни одной дыры. У меня всегда дыра. В Варшаве, бывало, всё рассчитаешь, всё по часам, и обязательно где-нибудь дыра. Или городовой не там стоит, или пан не в том кармане бумажник держит. А тут… — Он покачал головой и засмеялся. — Перельман! Слыхал? Без дыры!
— Слышал, — сказал Перельман тихо. Он не смеялся.
Вызвались двое. Сомов, сразу, не дав никому раскрыть рта, будто ждал. И один из людей Зимина, пожилой бородатый мастеровой из Москвы, Фёдор Лукич, который за всю дорогу не сказал и двух слов и которого Гордеев знал только в лицо.
Перельман принёс жестянки.
Их было семь. Семь банок из-под немецких консервов, набитых тем, что знал один Перельман, с фитилями из скрученного шнура. Перельман выложил их в ряд на шинели, одну за другой, бережно, как выкладывал когда-то часы на прилавке. Потом посмотрел на Клопа.
— Фитиль короткий, — сказал он. — Считай до пяти. Не до десяти. До пяти. Бросай и сразу ложись. И не стой в дыму, он едкий.
— Знаю, пан часовщик, — сказал Клоп. — Не первый день.
Перельман помолчал. Потом вдруг взял Клопа за руку, крепко, обеими руками, и подержал. Клоп растерялся. Потом засмеялся, неловко, и отнял руку.
— Чего ты, — сказал он. — Чего ты как на похоронах. Вишню нюхать иду. Не на виселицу.
Он сложил жестянки в вещмешок, закинул мешок за спину и уже повернулся, чтобы идти. Потом остановился. Подошёл к Гордееву. Огляделся: Ханна сидела поодаль, у носилок, и смотрела в их сторону.
— Ваше благородие, — сказал Клоп вполголоса. — Помните, у колодца? Когда я вам переводил, что она говорит, а ей — что вы?
— Помню.
— Я тогда наврал, — сказал Клоп. — Всё наврал. И ей, и вам. Каждое слово. — Он ухмыльнулся, но как-то криво. — Вы не сердитесь. Это я так, от скуки. Только вы теперь у неё сами спросите. Без меня. Вы уже и так понимаете, я ж вижу. Без толмача.
Он козырнул. Небрежно, по-варшавски, двумя пальцами к виску. Как не козыряют офицеру. Гордеев козырнул в ответ по уставу.
Клоп, Сомов и Фёдор Лукич ушли на запад, вдоль опушки, пригибаясь, и через минуту пропали за соснами.