— Halt’s Maul, — сказал с кормы человек с шестом, очень серьёзно. — Nicht hier. Nicht in der Nacht.
Заткнись. Не здесь. Не ночью.
Плоскодонка прошла мимо. В двадцати шагах. Прошла медленно, бесконечно медленно, и тусклое жёлтое пятно от фонаря скользнуло по воде, по еловым лапам на плечах запасного из-под Костромы, по носилкам, которые четверо держали над водой, задрав руки, и в которых, укрытый шинелью, лежал раненый с закушенным ремнём во рту. Скользнуло и ушло.
Плеск стал тише. Потом совсем стих. Туман сомкнулся.
Тяпка на руках у Тихони перестала рычать, обмякла и лизнула его в подбородок.
Тихоня погладил её по рваному уху. И ничего не сказал.
Перед рассветом гать кончилась.
Просто кончилась, без предупреждения. Ханна шагнула, и под ногой у неё вместо жерди оказалась твёрдая земля, песок, корни. Она вышла из воды и остановилась, держась за ствол берёзы. За ней вышел Тихоня. За ним Гордеев. Потом рота, по одному.
Они выходили из болота в сером предрассветном свете, медленно, тяжело, мокрые с головы до ног, в тине, в ряске, с еловыми ветками за погонами, за ремнями, в бородах, в волосах. Выходили и ложились тут же на песок, под берёзы, и лежали неподвижно, как лежит выброшенный на берег лес после половодья. Последним вышел Кержаков, огромная ель с бородой, с раненым Ивановым на спине. Иванов был жив.
Никто не стал вынимать ветки. Никто даже не подумал. Ветки остались там, где были.
Гордеев сел под берёзу. Снял фуражку, вылил из неё воду. Веточка за кокардой была на месте. Мокрая, примятая, но на месте. Он посмотрел на неё и надел фуражку снова, не трогая ветку.
Потом встал, взял бинокль и пошёл на опушку.
Лес на этом берегу был узкий, полоса в полверсты. За ним начиналось поле. Пологое, жёлтое, сжатое, с копнами. Дальше, за полем, в версте, шла дорога. На юг. Туда, где за дальним лесом, за холмами, за туманом, была граница. И свои.
А между лесом и дорогой, по всему полю, стояли немцы.
Не засада. Не пост. Оцепление. Цепь постов по краю поля, через каждые триста шагов, с костерками, с часовыми. Кавалерийские разъезды на дороге, медленные, ленивые, туда и обратно. Пулемёт на копне. Ещё один у дороги. Немцы стояли так, как стоят, когда знают, что из леса кто-то выйдет, и ждут только, когда.
Гордеев смотрел на это долго.
Сзади подошла Ханна. Встала рядом. Посмотрела на поле, на посты, на дорогу. Потом показала рукой на юг, далеко, за дорогу, за холмы. И потом подняла ладонь и показала на солнце, ещё не взошедшее, и провела ладонью дугой по небу до середины. Полдня.
До своих ещё полдня пути.
А между ними и своими стояли немцы.
Глава 22
День был жаркий, первый по-настоящему жаркий день за неделю, и рота пролежала его в лесу, не шевелясь.
Лес на этом берегу был узкий, полоса в полверсты между болотом и полем, сосны да вереск. Укрыться в нём было можно, а прожить в нём день — трудно. Солнце пробивало сосны насквозь. Пахло смолой и нагретым вереском. Вода была только болотная, бурая, и Прохор кипятил её в котелке на крохотном, без дыма, костерке из сухих сосновых шишек, по кружке на раненого. Здоровые пили так.
Гордеев лежал на опушке, за кустом можжевельника, с биноклем, и смотрел на оцепление. Смотрел час. Два. Три. Немцы стояли, как стояли утром. Посты через каждые триста шагов. Разъезды на дороге. Пулемёт на копне посередине поля и второй у дороги. Над постами вился дымок, кто-то варил обед, кто-то спал в тени копны, но спали по очереди, и пулемётчики не спали.
В лоб не пройти. Это было ясно с первой минуты. Поле открытое, до дороги версту, до леса за дорогой ещё полверсты. С носилками, по стерне, днём — это не прорыв. Это расстрел.
Ждать ночи?
В третьем часу пополудни вернулся Тихоня. Он ходил на запад, вдоль опушки, и ходил долго.
— Идут, ваше благородие, — сказал он. — С заката. По лесу, цепью, как вчера на острове. Ландштурм, лесники, собаки. Медленно идут, каждый куст смотрят. — Он прикинул по солнцу. — К вечеру тут будут. До темноты.
Вот так, подумал Гордеев. Как в тисках. С одной стороны поле с пулемётами, с другой цепь с собаками, сзади болото, по которому второй раз не пройти. И ни ночи, ни туману ждать нельзя.
Он собрал всех, кого надо, в ложбинке за опушкой. Зимина. Кержакова. Грачёва. Перельмана. Тихоню. Ханну, хотя она не понимала ни слова, зато понимала всё. И сказал как есть.
Молчали долго.