И пошёл дальше.
А за протокой, на повороте, сорвался человек.
Гордеев не видел как. Он услышал сзади всплеск, потом второй, потом третий, будто кто-то сдёрнул с гати сразу нескольких. Так и было: один оступился и, падая, ухватился за соседа, а сосед за следующего. Трое ушли в воду с гати разом. Без крика, как было велено.
Кержаков был рядом. Он лёг на гать животом, в воду, по плечи, и вытащил первого. За шиворот, одной рукой, как вытаскивают кутёнка. Потом второго, за ремень. Потом сунул руку в чёрную воду за третьим. Пошарил. Ещё. Глубже. Перегнулся с гати, так что его самого держали за ноги трое. И вытащил руку пустой.
Третьего не было. Только круги в тумане и тина.
Это был солдат из людей Зимина. Молодой, рыжий, Гордеев видел его утром у кухни. Имени его Гордеев не знал. Спросить не успел. Зимин потом сказал, но имя не запомнилось, потому что Гордеев, услышав его, подумал о другом: о капитане, который тоже не успел спросить фамилию.
Кержаков поднялся на гать. Постоял, глядя в воду. Перекрестился. И молча занял своё место в хвосте.
Через полчаса, на длинном прямом куске гати, где можно было идти, не нащупывая каждую жердь, Гордеев услышал сзади шёпот. Шептал Иванов. Тот, раненный в живот на мосту, которого Кержаков нёс на спине третьи сутки.
— Дядя Савва, — шептал Иванов. — Дядя Савва. Брось меня. Тяжело тебе. Брось тут. Я тихо.
Кержаков шёл, не сбавляя шага, и молчал. Гордеев думал, что он не ответит. Потом услышал низкий, ровный, совершенно спокойный голос:
— Не велено.
— Дядя Савва…
— Их благородие сказали: раненых донесём. Всех. — Кержаков помолчал, переступая с жерди на жердь. — Стало быть, донесём. Лежи.
Иванов замолчал. Гордеев слышал потом, как он тихо плачет, уткнувшись фельдфебелю в шею, в мокрые еловые лапы. А Кержаков шёл и гудел ему что-то вполголоса, медленное, бесконечное, то ли псалом, то ли колыбельную, и Гордеев так и не разобрал, что.
На середине гати Тяпка сделала стойку.
Тихоня нёс её на руках, как нёс через канаву под валом. И вдруг почувствовал, как она окаменела. Вся, от носа до хвоста. Вытянулась у него на руках в струну, задрала морду в туман, вправо, и из горла у неё пошло низкое, едва слышное, глухое рычание.
Тихоня остановился. Ханна впереди остановилась. Гордеев поднял руку. По цепочке пошло: стоять.
Сто человек замерли в воде.
Сначала было тихо. Потом справа, из тумана, донёсся плеск. Ровный. Мерный. Не рыба и не птица. Шест. Кто-то толкал шестом лодку. Плеск приближался. Потом стали слышны голоса, приглушённые, немецкие. Потом скрип уключины. Потом прямо перед Гордеевым, шагах в двадцати, в тумане проступила тень.
Плоскодонка. Длинная, низкая, с прикрытым фонарём на носу, от которого шло тусклое жёлтое пятно. В ней сидели четверо. Один стоял на корме с шестом. Ещё один на носу, с винтовкой на коленях, смотрел в туман. Прямо на них.
Гордеев не дышал.
Он видел лицо того, что на носу. Молодое, усатое, напряжённое. Видел, как тот всматривается. Как переводит взгляд с одной ели на другую. На эти странные ёлки, торчащие посреди воды. Видел, как он морщит лоб.
— Was ist das? — тихо сказал немец на носу. — Da… Bäume?
Там что, деревья?
Человек с шестом на корме глянул, не переставая толкать.
— Ach was. Kusseln. Da wächst immer was.
Да брось. Кусты. Тут вечно что-нибудь растёт.
Немец на носу ещё посмотрел. Потом сказал, нервно, с усмешкой, чтобы скрыть, что ему не по себе:
— Oder Waldteufel.
Или лесные черти.