Перельман шёл за ним. Мешок с жестянками он держал над головой обеими руками, торжественно, как дьякон держит на выходе святые дары, и губы у него шевелились. Гордеев не знал, молился он или считал жестянки. Может быть, и то, и другое.
Потом над болотом взлетела первая ракета.
Она взлетела с севера, с вала, оставшегося далеко позади, и лопнула высоко в небе с тихим хлопком. И туман вспыхнул. Весь, сразу, изнутри. Белый, молочный, светящийся, как фонарь из промасленной бумаги. Свет был мёртвый, без теней, отовсюду сразу, и в этом свете ничего не было видно, кроме самого света.
— Стоять, — прошептал Гордеев. — Не двигаться.
По цепочке пошло шёпотом: стоять, стоять, стоять.
Рота замерла в воде. И Гордеев, обернувшись, увидел её.
Он увидел то, что увидел бы немец, если бы смотрел сейчас с вала. В светящемся тумане, по пояс в чёрной воде, стояли ели. Цепочкой. Одна за другой. Неподвижные, лохматые, тёмные. Невысокие и высокие. Одна совсем огромная, с бородой, в самом хвосте. Ели посреди болота, где никаких елей быть не могло. И ни одного человека.
Вот они, лешие, подумал Гордеев. Ландверман Пёшке не врал. Только он не знал, что лешие — это мы.
Ракета догорела и погасла. Темнота навалилась сразу, ещё гуще прежней.
Рота пошла дальше.
Потом были огни.
Они появились слева, далеко, низко над водой. Сначала один. Бледный, голубоватый, дрожащий. Он висел в тумане неподвижно, потом поплыл, медленно, вбок, и погас. И тут же загорелся другой, ближе. Потом третий, справа. Они не освещали ничего. Они просто были, как глаза.
Гордеев знал, что это такое. Болотный газ. Фосфор. Учебник физики за седьмой класс. Он повторял себе это, пока шёл, и почему-то не помогало.
За спиной кто-то зашептал молитву. Потом ещё кто-то. Клоп перекрестился по-католически, слева направо, и Гордеев слышал, как он шепчет по-польски «Matko Boska». Сзади, из темноты, донеслось бормотание Ксавера: «Gegrüßet seist du, Maria…» А из самого хвоста, ровно, низко, на одной ноте, гудел Кержаков. Не громко. Так, чтобы слышали только те, кто рядом. Но слышали все.
Потом были голоса.
Откуда, понять было нельзя. Туман глушил звук и путал его. Кто-то звал. Далеко, протяжно, по-немецки: «Hallo-o! Hallo-o!» Потом смолкло. Потом совсем с другой стороны, справа, заговорили двое, тихо, будто прямо рядом, в десяти шагах. Слов не разобрать. Потом смех. Потом тишина. И снова огонёк над водой.
А потом где-то совсем близко ухнула выпь.
Глухо, утробно, страшно, будто кто-то огромный выдохнул в пустую бочку. Звук прокатился над болотом и ушёл в туман. Рота остановилась сама, без команды. Кто-то позади тонко, по-детски всхлипнул.
Выпь, сказал себе Гордеев. Птица. Маленькая серая птица.
В этом тумане непонятно было, кто здесь леший. Ели в воде. Огни над водой. Голоса из ниоткуда. Немцы, которые где-то рядом и тоже боятся. Мазурские бабкины сказки и полесские сказки Тихони. Рядом с Гордеевым шли сто человек, которых немцы называли лесными чертями. А вокруг них стояло болото, и болото, кажется, считало чертями всех.
— Пошли, — сказал он шёпотом. — Пошли.
И рота пошла.
Лошадь сорвалась в протоке.
Там гать шла через глубокое место, по двум жердям вдоль, а не поперёк, и вода была людям по грудь. Гнедая ступила мимо. Просто ступила мимо жерди, в сторону, на полкопыта, и ушла в воду сразу по шею. Раненые с её спины полетели в воду. Их подхватили, вытащили на гать, держали.
А лошадь билась.
Билась молча, страшно, взбивая чёрную воду, и с каждым рывком уходила глубже. Ветеринар держал её за уздечку обеими руками, упираясь ногами в жердь, и тянул, и не мог вытянуть. Потом понял, что не вытянет. Гордеев видел, как он понял. Лицо у ветеринара в темноте было белым пятном.
Лошадь заржала. Начала ржать. Набрала воздуху. И ветеринар обхватил её морду руками, прижал к себе, к груди, и зашептал ей что-то. Тихо. Быстро. Ласково. Как шепчут ребёнку. Лошадь замерла. Ветеринар шептал. Лошадь уходила в воду, медленно, и он держал её голову над водой, сколько мог, и шептал, пока вода не дошла ему самому до подбородка. Тогда Кержаков взял его сзади за ворот и вытащил на гать.
Над водой ещё секунду была видна лошадиная голова. Потом ушла и она. Пошли пузыри.
Ветеринар стоял на гати, по пояс в воде, и смотрел на пузыри. Не плакал. Просто смотрел. Потом вытер лицо мокрым рукавом и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Хорошая была лошадь. Немецкая. А хорошая.