В Союзе говорили: дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут. Насчёт Кушки поговорка соврала — заслали лет на восемьдесят назад, и обратный поезд туда не ходит. А взвод дали, тут всё честно.
Вечером, когда колонна свернула на ночлег к опушке, подпоручик Ветлугин дошёл туда своими ногами и ни разу не присел на двуколку. Во взводе это заметили. Ничего не сказали, но заметили.
Ночевали у леса, на вытоптанном поле за польской деревней. Кухни так и не пришли. Взвод развёл костры, вскипятил воду и размочил в ней последние сухари. Кто-то из запасных сходил в деревню за картошкой и вернулся ни с чем: до них деревню прошли три полка, и картошки там не осталось даже в погребах.
Гордеев сидел на шинели, которую Прохор расстелил ему у костра, и наблюдал.
Кержаков устроился в стороне от остальных, у отдельного маленького огонька. Вокруг все дымили махоркой, а он сидел в чистом воздухе, как остров посреди тумана, и читал. Книжка была толстая, чёрная, в медных застёжках. Губы фельдфебеля шевелились. Взвод обходил его огонёк стороной, как обходят церковь.
Клоп сидел у самого большого костра и тасовал колоду. Карты порхали у него в пальцах, как воробьи над рассыпанным овсом; на ярмарке за такое берут копейку за погляд. Перед ним уже лежали два чужих кисета и чей-то перочинный нож. Гордеев посмотрел, как он сдаёт, и мысленно поставил Клопу пятёрку по специальности. На таких он насмотрелся на вокзалах.
Тихоня исчез, как только встали на ночлег. Гордеев засёк: ушёл в лес без винтовки и ни у кого не спросившись. Через полчаса так же бесшумно вернулся, сел к огню и протянул руки к теплу. По лицу выходило, что он весь вечер отсюда не отлучался.
— Силки ставил, — шёпотом объяснил Прохор. — К утру, глядишь, зайчишка будет. Он завсегда так.
«Разведчик, — отметил Гордеев. — Готовый. Ещё один ценный кадр».
Ближе к ночи Прохор совершил чудо. Он долго рылся в своём мешке, оглядываясь, как заговорщик, и наконец извлёк оттуда варёное яйцо. Одно. Белое, гладкое, совершенно невозможное посреди голодной армии.
— Вот, — сказал он с гордостью. — Последнее. Для вас берёг.
— Давай пополам.
Прохор отшатнулся, как от срамного слова.
— Что вы, барин! Это вам. Мне не положено.
Спорить не было сил. Гордеев съел яйцо целиком, и это было самое вкусное яйцо в его жизни. В обеих жизнях. Прохор смотрел, как он ест, и лицо у него было как у кормилицы.
— А до ветру вы, барин, нынче ходили? — спросил он вдруг деловито. — По-большому?
Гордеев поперхнулся желтком.
— Маменька велели следить, — объяснил Прохор без тени смущения. — Как из училища письмо пришло, что у вас от казённой каши запор, так и велели. Я им по субботам отписываю.
За двадцать пять лет службы его стулом интересовалась только санчасть, и то когда в Кабуле ходил гепатит. Теперь, выходит, на него в Орловской губернии завели ведомость.
— Не ходил, — честно сказал Гордеев.
— Так и запишем, — вздохнул Прохор. — Это всё сухари.
Мимо костра прошёл офицер. Высокий, сухой, с жёлтым нездоровым лицом и аккуратными усами. На груди — ленточка ещё той, японской войны. Он остановился и посмотрел на Гордеева сверху вниз.
— Ожили, подпоручик?
— Так точно, — сказал Гордеев и, подумав, добавил: — Господин капитан.
— Капитан Бобрищев, ротный наш, — испуганно зашептал сзади Прохор: с барина сегодня сталось бы и ротного не признать.
Капитан смотрел ещё секунду. Зрачки у него были крошечные, с булавочную головку, хотя солнце давно село. Гордеев такие зрачки видел. В Афганистане, у тех, кто таскал промедол из аптечек.
— Ну-ну, — неопределённо сказал Бобрищев и пошёл дальше, к соседнему взводу. Шёл он очень прямо и очень осторожно, как ходят по палубе в качку.
— Порт-Артур прошли, — шепнул Прохор. — Контуженный. Хороший барин, только странный.
Гордеев кивнул. Ротный на морфии. Ещё одна вводная.
Когда стемнело совсем, он открыл полевую сумку подпоручика Ветлугина. Компас. Карандаш. Свисток на цепочке. Аккуратно сложенная карта.