— Heute Nacht, — сказала она.
Клоп сидел неподалёку, под дубом, и чистил котелок от гороха. Он поднял голову и перевёл. Машинально, не думая, просто потому, что привык переводить.
— Сегодня ночью.
И осёкся. Посмотрел на Ханну. На Гордеева. На туман.
Впервые за всю войну он перевёл точно. Ни слова от себя.
Глава 21
Перед выходом Ханна наломала еловых веток.
На южном краю острова, у самой воды, стояли старые ели, тёмные, с лапами до земли. Ханна прошла под ними с ножом и вернулась с охапкой. Положила охапку на землю перед ротой. Взяла одну ветку, короткую, пушистую, и воткнула себе за ремень на плече. Вторую за ворот куртки. Третью в волосы, под платок. Потом посмотрела на роту и показала на ветки.
Рота не поняла.
Понял Тихоня. Он взял ветку, повертел в руках, хмыкнул.
— Так лесники ходят, ваше благородие, — сказал он. — На ночной лов, на тетерева. Чтоб в лесу на лес похожим быть. У нас, на Полесье, тоже так. Человек — он в тумане белый, его видать. А ёлка — она и есть ёлка. Никто на неё не глядит.
Гордеев взял ветку и воткнул себе за погон.
За ним стали брать другие. Сначала неохотно, посмеиваясь, потом всерьёз. Втыкали за ремни, за погоны, под лямки вещмешков, в петли шинелей. Запасной из-под Костромы натыкал себе в бороду и стал похож на старый пень. Сафин обвязал ветками «Гульнару», бережно, как обвязывают невесту фатой, и что-то ей объяснял. Перельман прицепил ветку к мешку с жестянками.
Кержаков долго смотрел на охапку. Взял одну ветку. Повертел. Потом подошёл к Гордееву и спросил тихо, так, чтобы никто не слышал:
— Ваше благородие. Это ж, выходит, совсем лешим делаться?
— Выходит.
— Велено?
Гордеев подумал.
— Велено, Савва.
Кержаков вздохнул, перекрестился двумя перстами, сказал: «Господи, прости», — и стал втыкать ветки. Втыкал основательно, по-хозяйски, как делал всё, и когда закончил, в сумерках у воды стояла уже не фигура фельдфебеля, а молодая ель саженного роста, широкая, пушистая, с бородой.
Ханна подошла к Гордееву последней. Посмотрела на его фуражку. Достала из охапки маленькую веточку, совсем короткую, в три иголки, и сама, не спрашивая, воткнула ему за кокарду, сбоку, наискось. Как втыкают охотники в шляпу после первого зверя. Поправила пальцем. Посмотрела.
И отошла, ничего не сказав.
Кухню бросили на острове. Лошадь взяли. Ветеринар сам попросил, и Гордеев на этот раз согласился: на гнедую навьючили мешок Перельмана, котелки, патронные сумки и посадили двоих раненых, которые могли держаться верхом. Ветеринар взял её под уздцы и сказал, что поведёт сам.
Ксавер, повар, шёл за Прохором. Прохор нёс аптечку и горшок с повидлом, Ксавер нёс за ним сковородку. Ему тоже воткнули ветку, в колпак, и он не возражал.
Порядок Гордеев объяснил коротко. Впереди Ханна. За ней Тихоня с Тяпкой. Потом он сам. Потом рота, по одному. Каждый держится за ремень переднего. Ступать след в след. С гати не сходить, ни на вершок. Если сорвался — не кричать. Вытащат. Замыкающим Кержаков.
Когда стемнело, рота сошла с острова в туман.
Гать была под водой.
Жерди, положенные поперёк, когда-то, много лет назад, руками Ханниного отца, лежали на ладонь, на две ниже поверхности. Сверху их не было видно. Сверху была только вода, чёрная, неподвижная, тёплая, с пузырями болотного газа, и над водой туман, такой плотный, что Гордеев не видел своих сапог. Он видел только спину Тихони впереди. А Тихоня видел только спину Ханны. А Ханна не видела ничего. Она шла по памяти. Нащупывала ногой следующую жердь, переносила на неё вес, нащупывала следующую. Иногда останавливалась. Стояла, слушала. Потом сворачивала. Гать не шла прямо: она петляла между окнами, обходила топь, пересекала протоки, и где именно она петляла, знала одна Ханна.
Сзади шла рота. Сто человек в тумане, по пояс в воде, с еловыми ветками на плечах, держась за ремни друг друга. Медленно. Шаг. Тишина. Шаг. Вода хлюпала у сапог. Кто-то тяжело дышал. Носилки с ранеными несли над водой на вытянутых руках, по четыре человека, и те, кто нёс, шли по гати на ощупь, не видя ног.
Сафин шёл с «Гульнарой» на плече. Там, где вода поднималась по грудь, он поднимал пулемёт над головой, на руках, и шёл так, с поднятыми руками, как идут, сдаваясь, только сдаваться он не собирался. Ему предлагали помочь. Он мотнул головой так, что больше не предлагали.