— Всё по плану, ваше благородие, — сказал он.
Повара звали Ксавер Хубер. Он был из Розенхайма, из Баварии, сорока двух лет, служил в ландштурме при сборном пункте третью неделю и ненавидел пруссаков.
Это выяснилось за четверть часа. Ксавер говорил много, быстро, на таком немецком, которого Гордеев почти не понимал, а Перельман понимал с трудом. Но понимать было и не нужно. Всё было видно по лицу. Ксавер был счастлив. Совершенно, бесповоротно счастлив, как человек, у которого кончилась война. Пруссаки, объяснял он, жестикулируя черпаком, свиньи. Они кричат. Они маршируют. Они солят суп без души и не дают перцу, потому что перец, видите ли, роскошь. А он, Ксавер, повар, у него в Розенхайме трактир. Был. И будет. А пока пусть русские берут его в плен, и чем дальше, тем лучше, потому что в России, слава Богу, нет пруссаков.
Кержаков осмотрел кухню, повара и котёл и вынес решение:
— Сама пришла. Стало быть, найденное.
Возражать никто не стал.
Суп разливали по котелкам до последней капли. Сначала раненым. Потом всем. Грудинки было мало, но она была. Люди ели, обжигаясь, стоя, сидя, лёжа, прямо из котелков, через край, и молчали, и только ложки стучали по жести.
А Прохор подошёл к котлу, попробовал с ложки, подумал и сказал:
— Без понятия варено. Как повидло.
Потом достал из своей барской поклажи серебряную перечницу с монограммой, луковицу, бог весть откуда взявшуюся, и маленькую сковородку. Обжарил лук на остатках грудинки. Бросил в котёл. Поперчил. Помешал. Попробовал. Кивнул.
Ксавер смотрел на всё это с открытым ртом. Потом взял ложку. Попробовал. Закрыл глаза.
И заплакал.
— Wie bei der Mutter, — сказал он сквозь слёзы. — Wie bei der Mutter in Rosenheim.
Он схватил Прохора за руку и стал её трясти. Прохор руку не отнимал и смотрел на баварца со снисходительным сочувствием, как смотрят на человека, который всю жизнь прожил среди пруссаков и наконец узнал, что такое перец.
К вечеру Ксавер ходил за Прохором, как Тяпка за Тихоней.
Ханна сидела на краю острова, у воды, и смотрела на юг.
Гордеев подошёл и сел рядом. Она не обернулась.
За болотом, далеко, у самого края неба, синела полоса леса. Там была граница. Там была Россия. Ханна смотрела туда долго, а потом показала рукой. На юг. Потом на себя. Потом пожала плечами. Медленно, так, будто это движение весило очень много.
— Und ich? — сказала она.
А я?
Гордеев понял. Там, за болотом, его страна. Его рота дойдёт до своих, и все будут дома, или почти дома. А она? Немка, германская подданная, дочь лесника, без отца, без дома, без языка. Там её никто не ждёт. Там её даже не поймут. Её отец лежит здесь, под сосной с гнездом аиста. Её лес здесь. Её Кессель здесь. А впереди, за болотом, только чужая земля.
Он мог сказать ей правду. Что там, в России, её задержат как германскую подданную. Что её вышлют куда-нибудь вглубь, в губернию, название которой она не сможет выговорить. Что он, подпоручик Ветлугин, ничего не сможет с этим сделать. Он знал это. Он знал, как это бывает в войну.
Он не сказал.
Он взял её за руку и сказал, на своём школьном немецком, медленно:
— Ich bin da. Ich lasse dich nicht allein.
Я рядом. Я тебя не оставлю.
И знал, когда говорил, что не сможет этого выполнить. Знал так же точно, как знал про Вилленберг, про Самсонова, про капитана. И всё равно сказал. Потому что иногда человеку нужна не правда, а чтобы кто-то сидел рядом и держал его за руку.
Ханна посмотрела на него. Долго. Потом чуть заметно улыбнулась. Будто тоже знала. И не отняла руки.
Солнце садилось. Над южным болотом, над кочками, над чёрной водой, начинал подниматься туман. Сначала белыми клочьями. Потом пеленой. Потом стеной, плотной, молочной, как в ту ночь у Хохенштейна.
Ханна посмотрела на туман. Глаза её сузились.