— Нет, — сказал Гордеев.
— Вы ж не слышали.
— Я тебя знаю.
— Ваше благородие. — Клоп присел рядом на корточки и понизил голос до шёпота заговорщика. — Кухня стоит на опушке, на самом краю, у берёз. От перекрёстка шагов сто. Немцы все у пленных. При кухне один повар, толстый. Лошадь в упряжке, стоит, дремлет. Повар раздаёт и раздаёт, а как раздаст, пойдёт в кусты. Они всегда после раздачи идут в кусты, это я знаю, это у всех поваров так. Я с двумя ребятами тихонько подползаю, лошадку под уздцы — и в лес. Тихо, мирно, без единого выстрела. Через полчаса суп у нас. Целый котёл. С грудинкой. — Он вздохнул. — Ваше благородие. Там ведь грудинка.
Гордеев посмотрел на роту. Рота смотрела на него. Не вся, но многие. Они слышали слово «грудинка».
Он подумал о том, что сейчас было бы правильно сказать «нет» и что он скажет «да». И о том, что, может быть, это тоже правильно.
— Ни одного выстрела, — сказал он. — Ни одного. Если что-то пойдёт не так — бросаете и уходите. Понял?
— Как не понять, — сказал Клоп и просиял.
Вызвались двое. Одним, к удивлению всех, был Сомов. Он подошёл, не глядя на Гордеева, и сказал, что пойдёт, и Гордеев кивнул, ничего не спросив.
Дальше Гордеев смотрел в бинокль с бугра. И потом много раз жалел, что смотрел, потому что смеяться в голос было нельзя.
Сначала всё шло по плану. Повар, толстый, в белом колпаке и белом фартуке поверх мундира, раздал суп, вытер черпак о фартук, огляделся и направился в кусты. Клоп с Сомовым и вторым солдатом выползли из березняка, как ящерицы, и оказались у кухни. Лошадь, сонная, гнедая, покосилась на них и снова задремала.
Клоп взял лошадь под уздцы. Сомов зачем-то полез к колесу.
Потом Гордеев понял зачем. Кухня стояла на тормозе, на рычаге у колеса, и Сомов, видно, решил этот тормоз снять, чтобы колёса не скрипели. Он нажал на рычаг. Рычаг поддался.
А кухня стояла на склоне.
Небольшом. Совсем пологом, к лесной дороге, что уходила в березняк. Но кухня была тяжёлая, с полным котлом, и как только тормоз отпустил, она тронулась с места. Сама. Медленно, торжественно, как пароход от пристани. Покатилась вниз, к дороге, набирая ход.
Лошадь проснулась от того, что кухня толкнула её сзади в ноги. Лошадь посмотрела назад. Увидела, что за ней едет огромная железная бочка, пышущая паром, и сделала то, что сделала бы на её месте любая лошадь. Понесла.
Клоп повис на уздечке. Уздечка вырвалась у него из рук.
И в эту секунду из кустов вылетел повар.
Он выскочил, застёгиваясь на бегу, увидел, что его кухня уезжает, и бросился за ней с криком, от которого у пленных на перекрёстке поднялись головы. Догнал. Вцепился в поручень. Прыгнул на подножку. Схватился за вожжи. И стал натягивать их изо всех сил, откинувшись назад, в колпаке набекрень, ругаясь по-баварски так, что было слышно на бугре.
Лошадь не остановилась. Лошадь свернула с дороги в лес.
В лес, по старой тропе, через березняк, через орешник, прямо туда, к острову, к южной осоке, туда, где лежала рота. Кухня неслась за ней, подпрыгивая на корнях, громыхая, пыхая паром из трубы, как маленький паровоз, и с неё во все стороны летели брызги горохового супа. Повар стоял на подножке, вцепившись в вожжи, и кричал «Brrr! Brrr! Halt, du Mistviech!» А за кухней, отстав шагов на пятьдесят, бежали Клоп, Сомов и третий, и Клоп бежал, держа перед собой уздечку, оставшуюся у него в руке, как будто ещё надеялся её вернуть.
На перекрёстке немцы обернулись, посмотрели вслед кухне. Кто-то засмеялся. Кто-то показал пальцем. Кто-то крикнул что-то весёлое про баварцев. И все вернулись к пленным. Лошадь понесла, с кем не бывает. Повар поймает.
Повар не поймал.
Лошадь вылетела на поляну острова, проскакала её поперёк, распугав раненых, и встала как вкопанная у самой воды, перед кустом, в котором сидел Кержаков. Кухня по инерции проехала ещё пол-аршина и толкнула лошадь под хвост. Лошадь стояла, тяжело дыша, и косилась на фельдфебеля. Фельдфебель косился на лошадь.
Повар на подножке медленно опустил вожжи.
Он огляделся. Вокруг, из-за каждого куста, из-за каждого дуба, из осоки, из орешника, на него смотрели русские. Грязные, бородатые, страшные, со штыками, в болотной тине по пояс, тощие, как волки в феврале. Человек сто. И огромный бородатый фельдфебель прямо перед ним.
Повар посмотрел на всё это. Потом медленно снял колпак. Потом поднял над головой черпак, как поднимают белый флаг.
— Grüß Gott, — сказал он.
Тихо было на острове. Совсем тихо. Только кухня пыхала паром.
Потом из орешника выбежал Клоп с уздечкой в руке, запыхавшийся, весь в гороховых брызгах. Остановился. Посмотрел на кухню, на повара, на роту. Отдышался.