Гордеев опустил бинокль.
Он знал цифры. Знал, сколько их будет к вечеру, сколько к концу недели. Знал, что этот полковник, наверное, хороший человек и честный офицер, который сделал то, что считал единственным разумным. Вывел людей из-под пушек. Сохранил им жизнь. И знал, что из этого батальона домой вернётся хорошо если половина.
Ханна рядом смотрела на перекрёсток и молчала.
Когда они вернулись к роте, рота уже знала. Кто-то тоже лазил на бугор.
Сомов заговорил первым. Так и должно было быть.
Он подошёл к Гордееву, когда тот сел у раненых, и встал, переминаясь. За ним подошли ещё человек пять, из второго взвода и из людей Зимина. Подошли не толпой, а так, будто каждый сам по себе.
— Ваше благородие, — сказал Сомов. Голос у него был не горластый. Глухой. — Дозвольте сказать.
— Говори.
— Там… — Сомов мотнул головой на восток, на бугор. — Там целый полк сдался. С полковником. С музыкой, считай. Их кормят. — Он сглотнул. — У нас раненые. Третий день на шинелях. Иванов вон, в живот, — он помрёт к утру, ваше благородие, вы ж сами видите. Жрать нечего. Колбасу ещё вчера доели. Немцы по лесу с собаками ходят. Мы ж не… — Он запнулся, подбирая слово. — Мы ж не железные.
За его спиной загудели. Негромко, но согласно.
Гордеев не встал. Не стал кричать про присягу, про честь, про Россию. Он знал, что слова эти сейчас ничего не весят. Человек, который со вчерашнего дня не ел и лежал утром в болоте по шею, не слышит слова «честь». Он слышит слово «кормят».
— Хорошо, — сказал он. — Давай по делу.
Сомов растерялся. Он ждал другого.
— В плену, — сказал Гордеев спокойно, как говорят о погоде, — вас погонят пешком до станции. Вёрст тридцать. Раненых, которые идти не могут, оставят на месте. Кто их будет подбирать и когда — не знаю. Потом вагоны. Товарные, по шестьдесят человек. Потом лагерь где-нибудь в Германии. Бараки. Брюква. Вши. Тиф. — Он помолчал. — И это не на месяц, Сомов. Ты думаешь, к Покрову война кончится? Не кончится. Ни к Покрову, ни к Рождеству. Ни через год. Это надолго. Кто пойдёт сейчас к тому перекрёстку, тот дома будет не скоро. Если будет.
Он говорил негромко, но слышали все. Вокруг стало тихо.
— А теперь другое. До границы двадцать вёрст. Одно болото. Одна ночь. Тропа через болото есть, проводница знает её с детства. Завтра к обеду будем у своих. Раненых донесём. Иванова донесём. — Он посмотрел на Сомова. — Это всё. Больше мне сказать нечего. Решайте.
Наступила тишина. Длинная. Сомов стоял и смотрел в землю.
И тогда в эту тишину сказал Прохор.
Он сидел тут же, у раненых, с котелком на коленях, и до этой минуты его никто не замечал. Он поднял голову и сказал рассудительно, по-домашнему, будто речь шла о том, пойдёт ли завтра дождь:
— Барин выведут. Они с малых лет упрямые. — Он обвёл глазами людей. — Шести годков им было, на яблоню полезли в саду. Маменька велит слезать — не слезают. Папенька велит — не слезают. Высекут, говорят, — а они не слезают. Так всю ночь на яблоне и просидели. Утром слезли. Сами. С яблоком. — Прохор вздохнул. — Раз упёрлись — всё. Выведут.
Кто-то неуверенно хмыкнул. Потом ещё кто-то. Бородатый запасной из-под Костромы покачал головой и сказал: «Вот ведь…»
А Кержаков ничего не сказал. Он стоял у дуба, в стороне, и смотрел на всё это. Потом отошёл от дуба, медленно прошёл через всю поляну, огромный, тяжёлый, мокрый до пояса, и встал рядом с Гордеевым. Просто встал. За его плечом. Как стоял всегда.
И больше ничего не было нужно.
Потом рядом с Кержаковым встал Грачёв, подкрутив ус. Потом Зимин, протирая очки. Потом Тихоня с Тяпкой. Потом Перельман. Потом стали подходить и другие, по одному, по двое, и никто ничего не говорил.
Сомов постоял ещё. Потом махнул рукой.
— Ладно, — сказал он. — Чего уж. Яблоня так яблоня.
И отошёл к своим.
Клоп пришёл к Гордееву через час, когда ветер переменился.
Ветер переменился с востока, с перекрёстка, и принёс на остров запах. Густой, тёплый, сытный, от которого у сотни голодных людей разом свело животы. Пахло гороховым супом. С салом. С луком. С копчёной грудинкой. Запах шёл с полевой кухни у сборного пункта, где немцы кормили пленных, и люди на острове сидели, лежали, стояли и нюхали его молча, как молятся.
— Ваше благородие, — сказал Клоп. Глаза у него горели нехорошим огнём. — Есть план.