Когда последние носилки выползли из канавы в лес на том конце вала, Тихоня крикнул совой. Два раза.
Через четверть часа по дороге из темноты выехал всадник. Остановился. Спешился. Гордеев вышел ему навстречу из-за деревьев.
Они постояли друг против друга. Мальчик в слишком большом мундире и юноша в русской офицерской фуражке, за которым стояли пятьдесят с лишним лет.
— Ich habe mein Wort gehalten, — сказал Ленц. Я сдержал слово.
— Я тоже, — ответил Гордеев. — Езжай.
Ленц взялся за луку седла. И не сел. Обернулся.
— Der Rittmeister wird euch trotzdem kriegen, — сказал он. Ротмистр всё равно вас возьмёт. Сказал не гордо, как у огня. Тихо. Почти виновато. Как предупреждают.
Гордеев смотрел на него. На этого мальчика, который любит своего ротмистра, как любят в семнадцать лет, всем сердцем, без оглядки. Который будет таким же, как он, через десять лет, если его не убьют. Который научится улыбаться так же, как ротмистр, и так же скучать на охоте, и так же радоваться дичи.
И Гордеев сказал по-немецки, медленно, на своём школьном немецком, подбирая каждое слово:
— Lebe, Paul. Aber nicht wie er.
Живи, Пауль. Только не как он.
Ленц вздрогнул, как от удара. Открыл рот. Закрыл. Потом вскочил в седло и ударил лошадь каблуками, и пропал в темноте, и долго ещё было слышно, как хлюпают по мокрой дороге копыта.
Клоп стоял рядом и смотрел в темноту, туда, где пропал всадник.
— Через час, — сказал он, — тут будет весь его ротмистр.
— Знаю, — сказал Гордеев. — Поэтому нас тут через час не будет.
Глава 20
К рассвету рота дошла до острова и больше идти не могла.
Остров был невелик, с версту в длину, и лежал между двумя топями, как лодка между двух волн. Старый орешник, дубы, поляна с кротовинами посередине. С севера к нему подходил тот самый вал, с юга лежало второе болото, шире первого. За вторым болотом, Ханна показала на карте, начиналась граница. Двадцать вёрст. Одна ночь. Но днём по этому болоту не пройдёт никто: оно открытое, плоское, и с любого бугра человек на нём виден, как муха на скатерти.
Значит, днём сидеть.
Прочёсывать начали в восьмом часу.
Гордеев ждал этого. Ленц доехал до своего ротмистра, и ротмистр не стал ждать. Сначала донёсся рог. Потом голоса. Потом с вала на остров сошла цепь: ландштурм, лесники, кто-то в зелёных куртках, шли редко, шагов через десять, с собаками на поводках, и цепь эта не металась по лесу, как ходит облава наугад. Она шла прямо. От того места, где вчера ночью рота выползла из канавы. По следу.
Ханна увела роту в осоку на южном краю острова. Там, у самой воды, между кочками, рос рогоз выше человеческого роста, и в нём была вода по плечи, тёплая, затхлая. Люди легли в неё. Раненых положили на кочки и накрыли сверху мхом и рогозом. Головы закрыли тиной. Тихоня лёг с Тяпкой на руках, прижав её морду к своей шее.
Цепь прошла по острову за час. Гордеев лежал в воде и слушал. Слушал, как трещит орешник. Как перекликаются немцы. Как кто-то совсем близко, шагах в пятидесяти, на краю осоки, остановился и долго мочился в воду, насвистывая. И как хрипло, басом, подала голос старая собака. Та самая, Хека. Она шла с цепью, на поводке у кого-то из лесников, и брала след плохо, неуверенно, будто ей было уже всё равно.
Тяпка у Тихони на руках услышала этот голос и задрожала. Всем телом. Но не заскулила.
Цепь ушла на запад, вдоль острова, к валу. Голоса стихли. Люди лежали в воде ещё полчаса, на всякий случай. Потом стали выползать.
В полдень Гордеев с Ханной вышли на восточный край острова.
Там орешник поднимался на песчаный бугор, и с бугра, сквозь березняк, была видна дорога. Лесная, мощёная, она шла из леса на юго-восток, к границе. Шагах в шестистах от бугра она выходила на перекрёсток, и на перекрёстке стоял немецкий сборный пункт. Гордеев видел его в бинокль. Палатка. Стол под деревом. Телеги. Полевая кухня, дымящая трубой. И вокруг всего этого — пленные. Сотни. Сидели прямо на земле, на траве, на обочинах, серыми кучками, без ремней, без фуражек, и немцы стояли над ними редко, лениво, опершись на винтовки, потому что стеречь было незачем.
А по дороге из леса шла ещё колонна.
Шла в ногу. По четыре в ряд, как на учениях, с офицерами на своих местах. Впереди шёл полковник. Пожилой, седой, прямой, с белым полотенцем, привязанным к шашке. Он нёс шашку перед собой, как несут икону на крестном ходу, и смотрел прямо перед собой, ни на кого. За ним шёл знаменщик без знамени, с пустым древком. За знаменщиком батальон. Может, два.
Немцы на перекрёстке подошли к полковнику. Он остановился, отстегнул шашку с полотенцем и отдал. Немецкий офицер взял её, козырнул. Полковник козырнул в ответ. Потом колонна свернула с дороги на траву и стала садиться, ряд за рядом, медленно, как садятся очень усталые люди.