— По нашему ведут, — сказал он. — От просеки. — Послушал ещё. — Старая сука ведёт, голос хриплый. А за ней молодая. — Он помолчал. — Та самая, ваше благородие. С болота.
Рота молчала. Сто с лишним человек стояли в папоротнике и слушали, как по их следу, по их колее, по запаху их колбасы идёт свора. Кто-то перекрестился. Кто-то тихо выругался. Горластый Сомов открыл рот и закрыл его.
А Ханна сняла с плеча отцовское ружьё.
Переломила его не глядя, привычным движением, каким ломают хлеб. Достала из кармана куртки три патрона. Два вложила в верхние стволы, гладкие, третий, пулевой, в нижний, нарезной. Защёлкнула. Проверила предохранитель. Всё это без спешки, ровными руками, с тем же лицом, с каким, наверное, чистила это ружьё по вечерам в отцовской сторожке.
Потом посмотрела на Гордеева. Без страха. Почти с удовлетворением.
Он понял её без всякого переводчика. Шесть дней она ждала, когда охота Кесселя повернёт к ним.
Теперь она повернула.
Глава 16
Гон приближался.
Он то пропадал за холмами, то возникал снова, и каждый раз ближе. Сначала его было слышно, только если остановиться и задержать дыхание. Потом его стало слышно сквозь скрип колёс. Потом сквозь собственные шаги. Собаки шли по колее легко и весело, как идут по наезженной дороге, потому что для них это и была наезженная дорога, вся пропахшая людьми, лошадьми, ранеными, колбасой. Сто с лишним человек с двуколками не спрячешь от гончей. Их можно только увести.
Ханна шла впереди и не оглядывалась. Солнце садилось, и в лесу быстро темнело, и Гордеев видел только её спину в отцовской куртке и ружьё за плечом. Когда до гона осталось, по его прикидке, версты две, не больше, она свернула с просеки вниз, в лощину, и остановилась на берегу.
Внизу бежал ручей. Неширокий, в две сажени, неглубокий, по колено, быстрый и холодный, с дном из мелкого камня и песка. Он шёл по дну лощины, петляя между ольхами, на юг.
Ханна показала на воду. Потом вдоль воды, на юг. Потом на двуколки, на дно, на камни — пройдут.
Гордеев понял. Он помнил Старую гать, три дня назад, когда она с Тихоней провела взвод через болото, а молодая гончая всё равно прошла следом. Но там было болото, и собака шла по людям. Здесь будет вода, бегучая, и по воде след не держится.
— Все в ручей, — сказал он вполголоса. — Двуколки тоже. Идём по воде. Не выходить на берег, пока не скажу. Ни одной ногой.
Пошли по воде.
Вода была ледяная, августовская, лесная, и обжигала сквозь сапоги. Двуколки шли по камням, подпрыгивая и скрежеща, и битюги ступали осторожно, будто понимали, что от них нужно. Раненые в двуколках молчали, сжав зубы на каждом камне. Сафин нёс «Гульнару» на плече, станок волок за ним запасной. Перельман держал над водой мешок с сахаром и жестянками. Прохор нёс аптечку и горшок с повидлом, по одному в каждой руке, и не говорил ни слова.
Шли долго. Ручей петлял, и вместе с ним петляли они, и Гордеев потерял счёт поворотам. Над головой сомкнулась ольха, и стало совсем темно. А сзади, наверху, у того места, где они сошли в лощину, вдруг раздался лай.
Не гон. Лай. Растерянный, злой, захлёбывающийся. Собаки дошли до воды и потеряли след.
Рота замерла в ручье, по колено в бегущей воде. Гордеев слышал, как собаки мечутся по берегу, вверх и вниз по течению, как одна взвизгнула, сунувшись в воду, как старая хрипло, сердито взлаяла. Потом над лесом снова запел рог, коротко, два раза. Не так, как днём. Это был другой сигнал, и Ханна, стоявшая рядом по колено в воде, опустила плечи.
— Zurück, — сказала она тихо. Назад. Отзывают.
Лай стал удаляться. Потом стих.
Они шли по ручью ещё полчаса, на всякий случай, и только потом, у старого бобрового завала, Ханна вывела роту на берег. Люди выбирались из воды мокрые до пояса, синие, и падали в папоротник. Двуколки выкатили на руках.
Отдыхать Гордеев дал десять минут.
Ночь была тёмная, без луны, и к полуночи с низин поднялся туман.
Рота шла по карте и по Ханне. По карте шёл Гордеев, хотя в темноте карта была почти бесполезна: он помнил её, как помнят лицо, и сверялся только на развилках, присев и прикрывая спичку полой шинели. По Ханне шли все остальные. Она вела роту так, как ведут лошадь в темноте, не глазами, а ногами. Иногда останавливалась, трогала ствол, нагибалась к земле и вела дальше.
Шли молча. Курить Гордеев запретил. Говорить тоже. Котелки обмотали тряпками, чтобы не звякали. Колёса двуколок тихо скрипели, и этот скрип был единственным звуком в лесу, кроме дыхания ста человек и редкого стона из-под шинелей.
Прохор шёл рядом с барином и не сказал за всю ночь ни слова. Ни про сапоги, ни про ужин, ни про маменьку. Гордеев заметил это не сразу. А когда заметил, понял, что это хуже любой канонады.
Он знал, какая сегодня ночь.
Он не знал, где именно, в каком квадрате этих лесов. В учебниках не пишут квадратов. Но он знал, что это происходит сейчас, этой ночью, где-то здесь, в лесах под Вилленбергом, в нескольких верстах, а может, в нескольких сотнях шагов. Большой грузный человек с чёрной бородой идёт сейчас пешком по такому же тёмному лесу, в таком же тумане. И к утру его не будет.