— Скоромное, господин фельдфебель. Как обещано.
Кержаков посмотрел на колбасу долгим подозрительным взглядом.
— Краденое?
— Найденное, — твёрдо сказал Клоп. — Само с неба упало. Все видели.
Кержаков поднял голову и посмотрел на сосну, на ветку, с которой сняли колбасу, и выше, на небо. Небо было чистое и голубое. Он думал долго. Взвод ждал. Даже раненые ждали.
— С неба, — сказал наконец Кержаков, — это можно.
Перекрестился двумя перстами и разговелся.
Грачёв сидел на пне с куском окорока и смотрел, как ест фельдфебель. Потом посмотрел на Гордеева.
— А колбасу, ваше благородие, — спросил он, — тоже по немецкой карте нашли?
— По ней, — сказал Гордеев.
Грачёв хмыкнул в усы. Не то чтобы улыбнулся. Но хмыкнул по-другому, чем днём.
Под колбасой, на дне развороченной фуры, нашёлся мешок сахару. Целый, только подмокший с одного угла. Перельман увидел его и переменился в лице, как скупой рыцарь перед сундуком. Тут же насобирал по просеке пустых жестянок от немецких консервов, сел на землю и начал что-то считать на пальцах. Прохор посмотрел на мешок, на Перельмана и встал между ними.
— Сахар — это за варенье, — объявил он. — Сперва варенье вернёте. Маменькино. Две банки.
Перельман растерянно посмотрел на Гордеева. Гордеев посмотрел на Клопа. Клоп нырнул в остатки фуры и через минуту вынырнул с глиняным горшком, обвязанным холстиной. В горшке оказалось что-то тёмное, густое и сладкое. Немецкое сливовое повидло.
Прохор зачерпнул пальцем, попробовал и долго молчал с видом человека, которого оскорбили в лучших чувствах.
— Без понятия варено, — сказал он наконец. — Но в счёт возьму.
И унёс горшок к барской поклаже, а Перельман получил сахар.
Возницу оставили у дороги. Дали ему кольцо колбасы и объяснили на школьном немецком, что свои его скоро найдут. Он кивал, благодарил и, кажется, жалел, что его не берут с собой. Битюгов забрали: их впрягли в двуколку с ранеными вместо хромой обозной клячи, и двуколка пошла так легко, будто раненых в ней стало вдвое меньше.
К вечеру лес переменился. Сосняк кончился, пошёл старый смешанный лес, с дубами и грабами, с папоротником по пояс, и в нём сразу стало темнее, хотя солнце ещё стояло над деревьями. Ханна шла впереди, не оглядываясь. Иногда останавливалась у развилки, трогала ствол, находила взглядом что-то своё — зарубку, муравейник, валун — и сворачивала. На карту она больше не смотрела. Здесь карта была у неё в голове.
Гордеев шёл рядом и молчал. Рука сама собой то и дело нащупывала в кармане никелированную коробочку. Он думал о том, что хотел сказать капитан. Обычное своё? Или что-то другое, первое за десять лет? Теперь не узнает никто. И Гордеев понял, что будет думать об этом всю жизнь, сколько её ни осталось ему в этом теле, и что каждый раз, услышав «господа», будет ждать продолжения.
Рота шла позади, тяжело, но шла. Битюги тянули двуколку. Сафин катил «Гульнару» и молчал, что бывало с ним редко. Где-то в хвосте Перельман на ходу набивал жестянки, и от него пахло сахаром. Прохор нёс горшок с повидлом, как святыню, и не подпускал к нему Клопа ближе чем на три шага. Почти мирная картина. Рота, которая поела. Рота, которая днём не хотела его, а теперь шла за ним через лес и не спрашивала куда.
За это, подумал Гордеев, заплатил капитан. И немного колбаса.
Ханна остановилась.
Остановилась резко, на полушаге, и подняла руку. Рота сбилась и встала, натыкаясь друг на друга. Ханна стояла, повернув голову назад, туда, откуда они пришли, и слушала.
Гордеев прислушался тоже и сначала ничего не услышал. Ветер в кронах. Дятел. Скрип двуколки, которая ещё катилась по инерции.
Потом услышал.
Далеко, очень далеко позади, за многими верстами деревьев, пел рог. Не военная труба и не горн. Охотничий рог, низкий, медный, протяжный, с переливом на конце. Звук прошёл над лесом медленно, не торопясь, и замолк. А когда он замолк, в тишине стал слышен другой звук. Тонкий, захлёбывающийся, разноголосый, то стихающий, то нарастающий.
Гон.
Собаки взяли след.
Тихоня подошёл неслышно и встал рядом. Послушал, наклонив голову. Лицо у него было спокойное, как всегда, только глаза сузились.