— Разрешите показать господину полковнику путь, — сказал он. — Хотя бы до болота.
Самсонов кивнул.
Полковник достал свою карту, русскую, трёхвёрстку, и Гордеев при свете спички перенёс на неё пунктир Ханны, до болота и через болото, к границе. Полковник смотрел и молчал. Руки у него дрожали так, что он не сразу попал карандашом в бумагу.
Потом Гордеев встал. Выпрямился. Отдал честь.
Самсонов начал подниматься. Полковник шагнул помочь, и Самсонов отстранил его рукой, и встал сам, тяжело, опираясь на сосну. Поднял руку к голове. И только когда ладонь коснулась волос, вспомнил, что фуражки нет. Подержал руку так, у виска, секунду. И медленно опустил.
— Ступайте, подпоручик, — сказал он. — Выводите своих.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
Всё.
Назад шли молча. В ельнике Кержаков догнал его и пошёл рядом, огромный, бесшумный.
— Ваше благородие, — сказал он шёпотом. — Это кто ж был?
— Командующий армией.
Кержаков остановился. Постоял. Перекрестился двумя перстами и пошёл дальше, и больше ни о чём не спрашивал.
Рота пошла дальше.
Туман лёг гуще, и Ханна вела теперь почти на ощупь. Двуколки скрипели. Битюги фыркали, когда ветка хлестала по морде. Кто-то из раненых в бреду звал мать, долго, тихо, и потом перестал.
Гордеев шёл за Ханной и считал шаги. Он не знал зачем. Просто считал, как считал когда-то, давно, в другой жизни, ночью на марше, чтобы ни о чём не думать. Сто. Двести. Пятьсот. Тысяча. Счёт не помогал.
Прошёл час. Может, немного больше.
И тогда сзади, далеко, из глубины леса, оттуда, где осталась ложбина с поваленной сосной, долетел выстрел.
Один. Глухой, плоский, приглушённый туманом. Не винтовка. Револьвер.
Потом тишина.
Кто-то в колонне обернулся. Кто-то спросил шёпотом: «Чего это?» Ему не ответили. В лесу этой ночью стреляли часто, где-то немцы, где-то наши, и один выстрел ничего не значил.
Гордеев не остановил колонну. Не обернулся. Шёл, как шёл, за спиной Ханны, по пунктиру на карте.
Только снял фуражку.
Прохор, шедший рядом, увидел это и, не спрашивая, снял свою. За ним снял Кержаков. Потом бородатый запасной из-под Костромы. Потом ещё кто-то, и ещё, и по колонне в темноте, от человека к человеку, молча пошло то, чему никто не знал причины.
Рота шла через туман с непокрытыми головами. И никто не спрашивал, по ком.
Глава 17
На рассвете Прохор заговорил.
Рота спала два часа в сухом сосновом бору на песчаном бугре, спала вповалку, кто где упал, не снимая сапог. Гордеев проснулся от того, что рядом кто-то тихо и горестно вздыхал. Открыл глаза. Прохор сидел на корточках у его ног и смотрел на барские сапоги.
Сапоги были страшные. Глина до колен, поверх глины торфяная жижа из ручья, поверх жижи присохшая хвоя. Голенища побелели от воды и пошли складками, как печёное яблоко.
— Третий день не чищены, — сказал Прохор, и в голосе его было столько скорби, сколько не было вчера у переправы. — Маменька бы увидала…
Он надрал травы, поплевал на пучок и стал оттирать голенище. Трава не брала. Прохор оттирал упорно, с тем выражением, с каким, наверное, монахи переписывают Евангелие: дело безнадёжное, но богоугодное.