Гордеев смотрел на него и чувствовал, как отпускает. Совсем чуть-чуть. Прохор заговорил. Значит, можно жить дальше.
— Брось, — сказал он. — Всё равно в болото полезем.
— А в болото, барин, тоже надо в чищеных, — строго сказал Прохор. — Чтобы видно было, кто идёт.
Вокруг просыпалась рота. Кто-то доедал вчерашнюю колбасу, кто-то перематывал портянки, Сафин протирал «Гульнару» подолом рубахи и шептал ей что-то утреннее. Кержаков стоял лицом на восток, туда, где за соснами розовело, и клал поклоны. Медленно, широко, касаясь рукой земли. Поклонов было много.
— Нынче неделя, — объяснил он, закончив, хотя никто не спрашивал. — Воскресенье, по-мирскому. Обедню бы надо.
— Обедни не будет, господин фельдфебель, — сказал Клоп, зевая. — Батюшки нету.
— Батюшки нету, — согласился Кержаков. — А воскресенье есть.
И с этим спорить было невозможно.
Семнадцатое по-ихнему, подумал Гордеев. Тридцатое по-моему. Воскресенье. Вчера вечером кавалерия Франсуа вошла в Вилленберг. Кольцо закрыто. Несколько часов назад он стоял на коленях у мокрой сосны и складывал карту. Об этом не надо было думать, и он не думал. Он думал о том, что до границы по прямой вёрст двадцать пять, а по тропам Ханны все сорок, и что пройти их надо, не выходя на дороги.
Тихоня вернулся из дозора к восьми часам.
— Идут, ваше благородие, — сказал он. — Наши. Трое. Офицер и двое нижних чинов. Прямо сюда, по просеке.
— Сами идут? Не прячутся?
— Не прячутся. — Тихоня подумал. — Будто знают, куда.
Гордеев встал.
— Ханна, — сказал он и показал рукой назад, к двуколкам. Ханна посмотрела на него, на просеку и поняла. Немке, германской подданной, при роте нечего было делать на глазах у незнакомого русского офицера. Объяснять, кто она такая, пришлось бы долго, а у Гордеева на это не было ни времени, ни слов. Ханна ушла к раненым и села там на двуколку, натянув на голову платок, и стала похожа на кого угодно, только не на дочь лесника.
Через четверть часа на просеке показались трое.
Впереди шёл штабс-капитан. Высокий, худощавый, лет тридцати пяти, с аккуратными светлыми усами, в фуражке и при шашке, с полевой сумкой через плечо. Шёл он широко, свободно, как ходят по своей земле. За ним двое солдат с винтовками. Увидев роту, штабс-капитан поднял руку и улыбнулся. Улыбка была усталая и радостная, как у человека, который долго искал и наконец нашёл.
— Слава богу, — сказал он, подходя. — Живые. Кто старший?
— Подпоручик Ветлугин. Принял роту вчера.
— Штабс-капитан Рослов, штаб пятнадцатого корпуса. — Он козырнул и протянул руку. Рука была сухая и крепкая. — Подпоручик, у меня для вас новость, и, ей-богу, лучше её вы за эту неделю не слышали. Наши ударили с юга, от границы. Свежие части. Найденбург отбит. Там коридор, прорыв, через него уже выходят. Меня послали собирать по лесам всех, кто остался. Тут недалеко, вёрст пять. Поле, за полем лесок, за леском наши заставы. К обеду будете у своих.
Он сказал это негромко, но рота услышала. Рота всегда слышит такие вещи раньше, чем их договорят.
Сначала было тихо. Потом кто-то охнул. Потом кто-то сказал «Господи» совсем не так, как говорили вчера под шрапнелью. Потом Сомов, горластый Сомов, подкинул фуражку вверх, поймал её и заорал «ура», и рота подхватила, вполголоса, хрипло, сорванными глотками, но подхватила. Грачёв крестился и подкручивал ус. Бородатый запасной из-под Костромы сел на землю и засмеялся, тихо, как смеются во сне.
Гордеев стоял и смотрел на штабс-капитана.
И почти верил.
Потому что это была правда. Не вся, но правда. Он помнил это из тех же учебников. Под конец, когда всё уже было кончено, кто-то из наших действительно ударил с юга и ненадолго вошёл в Найденбург. Строчка. Одна строчка в абзаце о катастрофе. Он не помнил, когда именно, в какой час, в какой день. Но помнил, что было. И вот перед ним стоял человек, который рассказывал эту строчку так, будто сам её видел.
— Пятнадцатый корпус, — сказал Гордеев. — Кто у вас командир корпуса, господин штабс-капитан?
Рослов посмотрел на него с лёгким удивлением и чуть-чуть с обидой.
— Генерал Мартос, подпоручик. Николай Николаевич. Вы что же, меня проверяете? — Он улыбнулся. — И правильно. Немцы, говорят, переодевают своих. Проверяйте. Начальник штаба корпуса — полковник… — Он назвал фамилию. Назвал начальника дивизии. Назвал командира полка, соседнего с ветлугинским. Назвал всё правильно, быстро, без запинки, как называет человек, который каждый день видит этих людей за обедом.
По-русски он говорил чисто. Не просто без акцента — с петербургским, чуть гвардейским выговором, мягко, по-барски, с той ленцой в гласных, которую Гордеев знал по памяти Ветлугина: так говорили гости у маменьки в Ветлугине.
— Виноват, господин штабс-капитан, — сказал Гордеев. — Время такое.