Лес был огромный. Встретиться в нём было невозможно. Гордеев повторял себе это, шагая за Ханной, и почему-то не верил.
Во втором часу ночи вернулся Тихоня.
Он ходил в дозоре впереди, шагов на триста, один, как всегда, и возвращался всегда одинаково: возникал из тумана рядом, без звука, и Гордеев каждый раз вздрагивал. На этот раз он возник и остановился, и Гордеев по тому, как он остановился, понял, что что-то не так.
— Люди, ваше благородие, — сказал Тихоня шёпотом. — Наши. В низинке, за ельником. Офицеры. Пешие.
— Сколько?
— Человек восемь. И казаков трое. Лошадей бросили, лошади там же стоят, у болота, привязанные. Сидят на буреломе. Огня не жгут. — Он помолчал. — Спичками на компас светят. Заблудились, видать.
Гордеев остановил роту. Оставил за себя Зимина и Кержакова. Потом подумал и взял Кержакова с собой. Тихоня повёл.
Ложбина была за ельником, сырая, с туманом по пояс. Лошади стояли у края, понуро, с опущенными головами, и одна тихо переступала ногами в грязи. Хорошие лошади. Штабные. На таких не уходят из леса пешком, если у тебя есть выбор. Значит, выбора не было: впереди болото, и через болото лошадей не провести.
Люди сидели на поваленной сосне. Тёмные силуэты в тумане. Кто-то сидел, обхватив колени. Кто-то стоял. Один, присев на корточки, светил спичкой на что-то в ладони, и в коротком жёлтом свете Гордеев увидел погоны с зигзагом и чужое, незнакомое, измученное лицо с усами. Спичка погасла.
— Кто идёт? — спросили из тумана резко. Щёлкнул курок.
— Свои, — сказал Гордеев. — Подпоручик Ветлугин. Пехота. Со мной рота.
Молчание. Потом кто-то, высокий, в фуражке, подошёл ближе и вгляделся.
— Рота? — переспросил он недоверчиво. — Какая рота? Откуда?
Гордеев назвал полк. Офицер, полковник по погонам, если он правильно разглядел, отвернулся и что-то негромко сказал тем, кто сидел на сосне. Там зашевелились. Кто-то встал.
И тогда Гордеев услышал дыхание.
Тяжёлое, свистящее, с хрипом на вдохе, будто человек дышал сквозь мокрую тряпку. Так дышат астматики после долгой ходьбы. Дыхание шло от сосны, от самого её края, где сидел кто-то большой, грузный, сутулый, опустив руки между коленей.
Кто-то снова зажёг спичку.
В этом свете Гордеев увидел его.
Тот же самый человек, что позавчера ехал по дороге среди лип рядом с Мартосом на рослой серой лошади, которая казалась для него маловатой. Та же чёрная с проседью борода. Те же тяжёлые плечи. Только теперь это был не командующий армией на пригорке, над которым стоит невидимое зарево начальства. Это был пожилой, очень усталый, очень больной человек, который сидел на мокрой сосне посреди чужого леса и не мог отдышаться. Шинель на нём была в грязи до пояса. Фуражки не было. Руки, большие, кавалерийские, лежали на коленях неподвижно, как чужие.
Спичка погасла. Гордеев остался стоять в темноте.
Всё, что он знал об этой ночи, было в нескольких строчках. Он знал эти строчки наизусть, как знает их каждый, кто учился в академии и читал о Восточной Пруссии. Где-то здесь, в лесах. Ночью. Отошёл от своих. Не вернулся. Строчки были короткие и сухие, как всё, что пишут в учебниках о тех, кто проиграл. В них не было ни тумана, ни мокрой сосны, ни этого дыхания.
— Подпоручик, — сказал полковник. — Подойдите.
Гордеев подошёл к сосне. Кержаков остался за его спиной, в тумане, и Гордеев чувствовал его там, как чувствуют стену.
Самсонов поднял голову.
Лица в темноте было почти не видно. Только белки глаз и борода. Но Гордеев видел его и так. Он запомнил это лицо позавчера, у дороги, не зная зачем. Теперь знал.
— Ветлугин, — повторил Самсонов. Голос у него был негромкий, глуховатый, и между словами он переводил дыхание. — Из какой роты?
— Рота капитана Бобрищева, ваше высокопревосходительство. Капитан убит сегодня. На переправе. Роту принял я.
— Сегодня, — сказал Самсонов. Не спросил, а повторил, как повторяют слово, в котором не уверены. — Сегодня… Да.
Он помолчал, дыша.
— Куда идёте?