— Выведу, — сказал Гордеев.
Бобрищев кивнул, как будто получил донесение, которое его устроило, и стал смотреть вверх. Над ним были ольховые листья, а сквозь них небо, высокое, августовское, и в нём ещё плыли последние белые облачка шрапнели, медленно расходясь и тая. Он смотрел на них долго. Потом губы у него дрогнули, и он сказал очень отчётливо, совсем своим голосом:
— Господа…
И замолчал.
Гордеев ждал. Ждал так, как ничего ещё не ждал за все свои полвека с лишним, ни в той жизни, ни в этой. Ждал, что капитан договорит. Скажет своё, обычное, страшное и смешное, и тогда всё будет как всегда.
Капитан не договорил.
Прохор понял первым и перекрестился. Кержаков закрыл капитану глаза своей огромной ладонью, бережно, как закрывают окно в комнате, где спит ребёнок.
Хоронить было некогда. С того берега уже стреляли, мост догорал, и немцы скоро найдут брод. Капитана уложили под ольхой, накрыли его же шинелью, а на лицо положили фуражку. Гордеев снял с него полевую сумку. В сумке лежали футляр с биноклем, огрызок карандаша и никелированная коробочка. Он открыл её. Шприц, игла, ампулы, все до одной целые. Три дня капитан носил её с собой застёгнутой и ни разу не открыл.
Гордеев закрыл коробочку и положил к себе в карман. Зачем, он не знал.
Рота поднялась и пошла. Кержаков шёл в хвосте колонны и читал псалом. Не останавливаясь, не сбавляя шага, низким ровным голосом, каким гудел в рукопашной под Орлау и на берегу у Хохенштейна:
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…
Старые неспешные слова плыли над колонной и над ольшаником, и никто не оглядывался. Когда дошло до «долготою дний исполню его и явлю ему спасение Мое», псалом кончился. Кержаков перекрестился двумя перстами и замолчал. До самой большой дороги рота не сказала больше ни слова.
Дорогу нашли через час. Гордеев вывел роту, теперь уже свою роту, из леса и остановился.
Полка не было. Вместо полка была пробка.
Дорога на юг, широкая, обсаженная берёзами, была забита до самого горизонта. Стояли повозки, орудия, зарядные ящики, санитарные двуколки, кухни, пехота в рядах и без рядов. Стояли три полка, а может, и четыре, перемешанные в одну колонну, и колонна не двигалась. Люди сидели на обочинах, лежали под телегами, спали стоя, опершись на винтовки. Где-то там был и их полк. Найти его было так же невозможно, как найти в озере вылитое туда ведро.
А впереди, на юге, где дорога переваливала через холм и уходила к Вилленбергу, стреляли.
Не наши пушки. Гордеев послушал и понял это сразу. Там, куда смотрела головой вся эта колонна, куда шли три полка, там, где была дверь из мешка, уже стреляли немцы.
Глава 15
Рота стояла на обочине под берёзами и смотрела на пробку. Пробка смотрела на роту.
Вблизи она была ещё хуже, чем с опушки. Люди в ней не стояли, а жили, как живут на вокзале, где поезд задерживается на неопределённое время. Варили что-то в котелках на обочине. Спали. Чинили сапоги. Ругались из-за воды. Двое артиллеристов на зарядном ящике играли в карты, и проигравший щёлкал выигравшего по лбу. По колонне бродили слухи, один другого лучше. Что Вилленберг взят германцем. Что Вилленберг наш и там казаки. Что командующий убит. Что командующий жив и едет сюда с подкреплением. Что всё уже кончено и войне конец. Каждый слух рассказывали с одинаковой уверенностью, и каждый одинаково никого не трогал. Люди устали бояться. Им хотелось просто стоять.
А впереди, за холмом, стреляли.
Гордеев стоял над картой и думал. Рота ждала. Ждала не его, и он это видел. Рота ждала, когда ей скажут встать в колонну, как все, потому что так было понятно и не страшно. Где все, там и правда.
Первым подошёл Грачёв.
Старший унтер-офицер первого взвода был человек основательный, лет сорока, с медалью за японскую и с усами, которые он подкручивал даже под шрапнелью. В роте его уважали. Ротный, покойный, уважал его тоже, и Грачёв это знал. Он подошёл, козырнул по всей форме, но без лишнего усердия, и встал чуть ближе, чем полагалось.
— Ваше благородие. Дозвольте сказать.
— Говори.
— Полк наш где-то там. — Грачёв кивнул на колонну. — Надо к своим. Все идут, и нам с ними. Становиться в колонну, ваше благородие.
— Колонна стоит, — сказал Гордеев.
— Постоит да пойдёт.
За его спиной одобрительно загудели. Вперёд протолкался Сомов, унтер второго взвода, молодой, горластый, с вечно расстёгнутым воротом.