Клоп обернулся и ответил ему по-польски. Длинно, с чувством, с перечислением родни. Что именно, никто не понял, но кричавший замолчал, и Гордееву показалось, что он покраснел.
Лес принял роту неохотно.
Дорога, по которой повела Ханна, была даже не дорога, а просека, по которой когда-то вывозили лес, и с тех пор она заросла. Двуколки прыгали на корнях. Раненые стонали на каждом корне. Колёса вязли в мокрых низинах, и тогда к ним подходили по шесть человек и выталкивали, и Кержаков подставлял плечо под ось, как под крест. Шли медленно: пяти вёрст в час не выходило никак, хорошо если три.
Гордеев шёл в голове, рядом с Ханной, и каждые полчаса оглядывался. Не на роту. На колею, которая оставалась за ротой. Глубокая, свежая, в два колеса, с конским навозом между ними. По такой колее и без собак пройдёт любой драгун. Слепой пройдёт.
На втором привале к нему подошёл Перельман.
— Господин подпоручик, — сказал он тихо, как говорят в мастерской, чтобы не сбить мастера. — Если позволите. Они пойдут по колее.
— Знаю.
— Я понимаю, что вы знаете. — Перельман снял очки, протёр, надел снова. — Я только хотел сказать, что на дороге, в пробке, стоял брошенный зарядный ящик. И я с него кое-что взял. Немного. А у господина фельдфебеля есть проволока.
Гордеев посмотрел на Кержакова. Кержаков, не говоря ни слова, развязал свой мешок.
Проволока там действительно была. Немецкий телефонный провод, моток, аккуратно смотанный, тот самый, что фельдфебель резал на столбах ещё в первый день в Пруссии. Резал он тогда пять пролётов, а смотал, оказывается, все пять. Кроме провода в мешке лежали подкова, медная пуговица с орлом, крышка от немецкого котелка, бечёвка, гвоздей с горсть и сапожная колодка неизвестного происхождения.
— Велено было ничего не бросать, — объяснил Кержаков, перехватив взгляд.
Велено было про сухари и патроны, подумал Гордеев, но спорить не стал. Колодка, может, тоже когда-нибудь пригодится.
Перельман ушёл назад по колее с проводом, с Тихоней и с двумя солдатами, а рота пошла дальше. Через полчаса они догнали её. Перельман был спокоен и задумчив, как человек, который поставил хорошие часы и теперь слушает, тикают ли. Что именно он соорудил в узком месте между двумя соснами, Гордеев не спрашивал. Видел только, когда подходил проверить, как тот работает: тем же лицом, с каким собирал ходики, с той же нежностью пальцев. И подумал, что, наверное, бомбу и ходики собирают одинаково. Разница только в том, что потом.
Час шли спокойно.
А потом позади, далеко, глухо ухнуло. Лес вздрогнул, с берёз посыпались листья, и вся рота разом остановилась и обернулась.
Перельман снял фуражку. Не от скорби, а так, как снимает фуражку инженер, когда его мост выдержал первый поезд.
— Кавалерия, — сказал он с тихой гордостью.
Гордеев оставил роту на Кержакова и Зимина, взял Тихоню, Клопа, Перельмана и полвзвода и пошёл назад. Шли осторожно, перебежками, ожидая выстрелов. Выстрелов не было. Было тихо. И чем ближе они подходили, тем сильнее пахло. Не порохом. Порохом тоже, но порох заглушал другой запах, густой, тёплый, домашний, от которого у голодного человека начинает кружиться голова.
Пахло копчёной колбасой.
На просеке, между двумя соснами, лежала на боку немецкая обозная фура. Заднего колеса у неё не было, задний борт разнесло в щепу, а всё, что было в фуре, было теперь вокруг. Колбаса лежала на земле. Колбаса висела на кустах. Длинные кольца колбасы висели на нижних ветвях сосен, покачиваясь, как гирлянды на рождественской ёлке. Окорок, целый, в сетке, сидел на пне, словно его туда положили нарочно. Вся просека пахла, как лавка в Охотном ряду под Пасху.
Лошади, два толстых прусских битюга, стояли шагах в тридцати дальше, запутавшись в постромках, и спокойно объедали ольху. Оба были целы.
Возница тоже был цел. Он сидел в канаве: пожилой ландштурмист с белыми усами, без каски, с кольцом колбасы на шее, как с хомутом. Увидев русских, он медленно поднял руки. В одной руке у него была колбаса. Он, кажется, не заметил.
Все долго молчали.
— Это была мина на кавалерию, — сказал наконец Перельман тихо и горько, как говорит мастер, которому принесли его же часы с вбитым внутрь гвоздём.
— А это и есть кавалерия, — утешил его Клоп и снял с ветки первое кольцо. — Колбаса. Конная.
Возница, как выяснилось, заблудился. Объяснял он долго, громко, как говорят после контузии, и половину Гордеев не понял, а другую половину лучше было бы не понимать. Вёз провиант своей роте. Свернул не туда. Увидел свежую колею и обрадовался: решил, что это его рота и есть, кто ещё станет ездить по этим лесам. Ехал по ней два часа. Удивлялся, что рота так далеко забралась.
По русской колее, стало быть, и ехал. Прямо на Перельмана.
Колбасу ели прямо на просеке.
Рота не ела больше суток, если не считать вчерашнего сухаря на брата, и теперь Гордеев смотрел, как сто с лишним человек сидят на земле и жуют, молча, сосредоточенно, с закрытыми глазами, как молятся. Сначала он велел отнести раненым. Потом обозным. Потом всем остальным. Окорок разделил Прохор, собственноручно, своим ножом, с точностью аптекаря, и никто не пожаловался на кусок.
Клоп снял с самой высокой ветки самое длинное кольцо и с поклоном поднёс Кержакову.