— А чего думать-то? — сказал он громко, не Гордееву, а роте. — Капитана нет, царство ему небесное. Батальонного нет. Где все, там и мы.
И откуда-то из задних рядов, вполголоса, но так, чтобы было слышно, донеслось: «Сопляк ещё, а туда же. В лес он нас поведёт…»
Гордеев не обернулся. Грачёв поморщился, но не одёрнул.
— Не обессудьте, ваше благородие, — сказал он, уже мягче. — Вы при взводе хороши, это все видали. Батарею вы, и на озере тоже. Только роту водить — не взвод водить. А что капитан говорил… Так он при одном фельдфебеле говорил да при чужом прапорщике. Мы-то не слышали.
— Я слышал, — сказал Кержаков.
Он стоял позади Гордеева, где стоял всегда, и до этой минуты его как будто не было. Теперь он был. Грачёв посмотрел на него снизу вверх, потому что на Кержакова все смотрели снизу вверх.
— Ты, Савва, его человек. Ты с его взвода.
— Я фельдфебель роты, — ответил Кержаков. Ответил без обиды, просто уточнил. — Капитан сказал: роту принимает подпоручик Ветлугин. Велел повторить. Я повторил. Стало быть, рота его.
— Это как посмотреть, — сказал Грачёв.
— Посмотри, — согласился Кержаков.
И стал ждать, пока Грачёв посмотрит.
С фельдфебелем Кержаковым в роте не спорили. Не потому, что он был злой: злым его никто никогда не видел. И не потому, что мог зашибить, хотя мог. А потому, что спорить с ним было всё равно что спорить с колокольней. Колокольня не отвечает. Она стоит. Ты можешь кричать на неё сколько угодно, а она будет стоять, пока ты не охрипнешь, и потом тоже будет стоять.
Грачёв посмотрел. На Кержакова. На его руки, которые держали пленного драгуна до утра и уносили немецкие пушечные затворы, как охапку дров. На серые глаза, в которых не было ни злости, ни сомнения. Посмотрел, подумал и, кажется, понял, что смотреть можно до вечера.
— Ну, коли так, — сказал он и отступил на шаг.
— Я тоже слышал, — сказал Зимин из-за спины роты. Он поправил очки. — Подтверждаю. И если позволите, подпоручик, мои пойдут с вами. Нам всё равно больше не к кому.
Гордеев кивнул. Потом залез на колесо брошенной фуры, чтобы его видели все, и посмотрел на роту.
Рота смотрела на него. Сто с лишним человек, своих и чужих, грязных, голодных, с красными от бессонницы глазами. Смотрела без любви, без надежды, но и без злобы, а с той тяжёлой мужицкой выжидательностью, с какой смотрят на нового барина, которого прислали из города.
— Товарищи, — сказал Гордеев.
Он услышал это слово, когда оно уже вылетело, и понял, что не станет его ловить. Не было сил. И не было смысла.
Рота проглотила. Никто даже не переглянулся. Только у Зимина за стёклами очков что-то дрогнуло, но он промолчал. Сейчас было не до слов.
— Эта дорога — гроб, — сказал Гордеев. — Вы утром видели поле. Там была одна батарея и один обоз. Здесь три полка, и к вечеру сюда придут пять батарей. А впереди уже стреляют. Слышите? Это не наши пушки. Это немец стоит в дверях. Кто пойдёт по дороге, тот придёт к нему в руки, по четыре в ряд, и ещё спасибо скажет, что не убили. Мы пойдём лесом. Карта у меня немецкая. Тропы здесь знает человек, который на них вырос. — Он кивнул на Ханну, и рота посмотрела на Ханну, которая стояла у двуколки с ружьём за плечом и никого ни о чём не спрашивала. — Раненых берём с собой. Всех. И своих, и чужих.
— С ранеными — лесом? — не выдержал Сомов. — Пропадём ведь, ваше благородие. Не пройдём.
— Пройдём, — сказал Гордеев. — С ранеными пройдём. Без них — нет.
Он знал, что говорит. Знал не из книг. Рота, которая бросает раненых, — это рота, где каждый знает, что его самого бросят тоже. Такая рота побежит при первом выстреле, потому что держать её уже нечем. А рота, которая знает, что её не бросят, пойдёт за тобой через лес три дня и три ночи. Дело было не в жалости. Жалость тоже была, но где-то глубоко, и наружу он её не пускал. Дело было в счёте.
Рота думала. Потом бородатый запасной из-под Костромы, который всегда говорил за всех, вздохнул, взвалил на плечо винтовку и пошёл к санитарным двуколкам, где лежали раненые с переправы. Взял под уздцы лошадь передней двуколки.
— Ну, лесом так лесом, — сказал он. — Лешим в лесу самое место.
И рота пошла.
Сходили с дороги по одному, по двое, оглядываясь. За ротой потянулись две двуколки с ранеными, фура с ранеными и патронами, трое обозных, которым было всё равно, куда ехать, лишь бы ехать, и Сафин, катящий «Гульнару» и объясняющий ей что-то про лес. Сердитый ветеринар пошёл тоже. И писарь пошёл, держась поближе к Прохору.
С дороги на них смотрели, как смотрят с палубы тонущего парохода на тех, кто прыгает в воду. Кто-то крикнул вслед:
— Куда, дурьё? В лес помирать?