— К границе, ваше высокопревосходительство. Лесом. Мимо Вилленберга. Дорога закрыта, в Вилленберге немцы.
Кто-то за спиной Самсонова тихо, коротко выдохнул. Как будто его ударили. Полковник резко обернулся к Гордееву:
— Откуда вам это известно?
— Слышал днём, господин полковник. Артиллерию с юга. Не нашу.
Полковник ничего не ответил. Отвернулся. Никто ничего не ответил.
Туман лежал вокруг, и в тумане тяжело переступали брошенные лошади.
Кержаков вышел из тумана, развязал свой мешок и, ни у кого не спросив, достал оттуда кольцо немецкой колбасы и флягу. Подошёл к сосне и молча протянул ближнему офицеру.
Офицер, совсем молодой, корнет или прапорщик, с юношескими усиками и грязным бинтом на руке, взял колбасу и посмотрел на неё так, будто не понимал, что это. Потом понял. Отломил кусок, передал соседу, а свой поднёс ко рту и вдруг отвернулся. Плечи у него задрожали. Он ел и беззвучно плакал, и никто вокруг не сделал вида, что замечает.
Флягу передали по кругу, и она дошла до Самсонова. Он взял её обеими руками, отпил глоток, один, медленно, и вернул Кержакову.
— Спасибо, братец.
Колбасы он не взял. Кержаков постоял, держа флягу, потом поклонился, низко, в пояс, по-староверски, как кланяются в церкви, и отступил обратно в туман.
— Ваше высокопревосходительство, — сказал Гордеев. — Разрешите.
Он достал из-за пазухи карту, присел на корточки у сосны и развернул её на колене. Тихоня, не дожидаясь приказа, зажёг спичку и прикрыл её ладонями. В жёлтом круге света легли синие штрихи болот, зелень лесов, тонкая паутина просек и поверх всего — карандашный пунктир Ханны, неровный, живой, ни на одной карте не напечатанный.
Офицеры придвинулись. Даже полковник. Кто-то тихо присвистнул. Немецкая стотысячная. Лучше той, что была у штаба армии.
— Мы здесь, — сказал Гордеев и показал. — Граница здесь. Между ними болота, но через болота есть тропы. Вот они. У меня проводница, местная, она по ним ходила с детства. Рота идёт к границе. Пойдёмте с нами, ваше высокопревосходительство. Вы и господа офицеры. К утру следующего дня будем у своих.
Спичка догорела. Тихоня зажёг вторую.
Самсонов смотрел на карту долго. Гордеев видел, как его глаза идут по пунктиру, от болота к болоту, к границе. Видел, как он дышит. Видел, как за его спиной полковник смотрит на командующего, и в глазах у полковника надежда. Слабая, стыдная, но надежда.
Потом Самсонов поднял глаза.
— У вас раненые, подпоручик, — сказал он.
Не спросил. Он слышал, конечно, скрип колёс за ельником. Знал, что такое рота, вышедшая из боя.
— Так точно.
— Ведите их. — Он перевёл дыхание. — Мы пойдём быстрее. Одни.
Это было неправдой, и все у сосны это понимали. Восемь пеших штабных офицеров и одинокий больной старик, который не может отдышаться, не пойдут быстрее роты. Но это была та неправда, которую произносят не для того, чтобы ей верили. Командующий армией не пойдёт за подпоручиком. Не встанет в хвост его роты, между двуколками с ранеными и пулемётом на станке, чтобы его выводила через болото немецкая девчонка. И дело было не в гордости. Гордеев понял это сразу, потому что сам когда-то носил погоны, на которых было куда больше, чем у Ветлугина. Дело было в другом. Если ты потерял армию, ты не можешь выйти к своим в хвосте чужой роты. Тебе нечего им сказать.
И ещё одно Гордеев понял. Штаб — это добыча. Там, где идёт штаб, немцы будут искать. Восемь офицеров в генеральских и полковничьих погонах при роте с ранеными — это не помощь роте. Это приговор. Самсонов, кажется, понимал и это.
Гордеев стоял на коленях у сосны и знал, что сейчас произойдёт. Через час. Может быть, через два. Не здесь. Чуть дальше, в этом же лесу.
И знал, что может это остановить.
Кержаков стоял у него за спиной. Если сказать ему: возьми командующего, — он возьмёт. Без слова, без вопроса, на руки, как берут ребёнка, как брал в камышах ландвермана. Велено — значит, велено. И понесёт его через болото до самой границы.
А у сосны стояли офицеры с револьверами. И трое казаков с карабинами. Ночь, туман, лес, полный немцев. Свои против своих, в темноте, на ощупь. Один выстрел, и на этот выстрел придут. А в трёхстах шагах стоит рота. С ранеными. С людьми, которым он сегодня днём, у дороги, сказал, что их не бросят.
Да и не в выстреле было дело. Человека, который решил, можно унести через болото. Нельзя только вынести его из того места, куда он ушёл сам.
Гордеев сложил карту.