Ходил в рост, медленно, заложив руки за спину, как по бульвару. Останавливался возле взводных, говорил несколько слов и шёл дальше. Гордеев хотел крикнуть ему, чтобы лёг, и не крикнул. Он понимал, зачем капитан ходит. Под шрапнелью рота лежит и думает о смерти. А когда над ней ходит ротный, рота думает о ротном. Это старый офицерский способ, он работает, и платит за него всегда ротный.
В начале второго немцы попробовали обойти по реке. Тихоня их услышал. Не увидел, а именно услышал, как чавкает торф под сапогами в ольшанике. Гордеев взял полвзвода и Кержакова и пошёл навстречу вдоль воды. Сошлись в ольхе, в двадцати шагах, нос к носу, и дальше было то, что Гордеев потом не мог вспомнить по порядку. Выстрелы в упор. Чья-то каска в воде. Немецкий унтер, который стрелял из пистолета и никак не мог попасть, и Кержаков, который шёл на него не пригибаясь и гудел свою молитву. Лопатка. Грязь до колен. Тишина.
Немцы отошли. Ольшаник остался за ротой.
Когда Гордеев вернулся к выворотню, с того берега прибежал вестовой. Последняя повозка прошла мост. Полк ушёл. Роте отходить.
Отходили по взводам, как учат в училищах и как никогда не выходит на деле. Первым ушёл первый взвод, за ним люди прапорщика, потом второй. Третий, ветлугинский, уходил последним, вместе с «Гульнарой».
Немецкая пехота поняла, что русские уходят, и поднялась. Батарея на западе поняла это раньше пехоты: тот, кто сидел за неё на дереве, видел мост. Стаканы перестали рваться над ельником и стали рваться над дорогой, над рекой, над мостом.
Последние двести шагов Гордеев запомнил кусками. Сафин бежал с пулемётом на плечах, без станка, а станок волок за ним бородатый запасной. Тихоня отходил задом, оборачиваясь и стреляя. Мост гудел под сапогами. Внизу, под настилом, стоял по колено в чёрной воде Перельман с бидоном и коробкой спичек, и в его очках прыгало небо.
А на южном конце моста стоял Бобрищев.
Стоял в рост, у перил, и пропускал мимо себя роту, человека за человеком, как хозяин провожает гостей. Не торопил. Не кричал. Говорил негромко каждому: «Живее, братец. Живее». И ни разу не посмотрел вверх, туда, где рвалась шрапнель.
Гордеев пробежал мост последним, за Кержаковым, и крикнул Перельману. Перельман чиркнул спичкой. Скипидар занялся сразу, с гулом, бледным, почти невидимым пламенем, а через секунду вспыхнули и старые просмолённые доски, и над рекой встал дым.
— Капитан! — крикнул Гордеев. — Всё! Уходим!
Бобрищев кивнул, оттолкнулся от перил и сделал шаг.
Стакан разорвался над ними высоко, с тем же сухим треском, что и все прежние. Гордеева не задело. Его не задело ни одной пулей из трёхсот, что вышли из этого стакана, и он потом долго не мог себе этого простить, хотя прощать было нечего.
Капитан сел на настил, будто устал. Потом лёг на бок.
Его отнесли в ольшаник, шагов на пятьдесят от дороги, где рота залегла переждать огонь. Положили на шинель. Прохор разрезал на нём гимнастёрку, посмотрел и ничего не сказал. Просто стал бинтовать, медленно и аккуратно, как бинтуют тех, кому бинт уже не поможет, чтобы им было не так одиноко.
Бобрищев был в сознании. Лицо у него стало спокойное, почти довольное, и пот на нём высох.
Гордеев опустился рядом на колени. Полевая сумка капитана лежала у его руки, и Гордеев открыл её и полез внутрь. Он знал, что там лежит.
Рука Бобрищева легла на его руку. Слабо, но твёрдо.
— Не надо, — сказал капитан.
— Будет больно.
— Уже больно. — Бобрищев помолчал, собираясь с силами. — Десять лет я смотрел на всё… через стекло. Хочу хоть раз… без стекла.
Гордеев убрал руку.
— Фельдфебель, — позвал Бобрищев. — И прапорщик. Тот, в очках.
Кержаков подошёл и встал над ним, огромный, с фуражкой в руке. Прапорщик прибежал от своих и упал рядом на колени. Очки у него съехали набок.
— Как ваша фамилия, прапорщик? Простите… не спросил.
— Зимин, господин капитан. Аркадий Зимин.
— Зимин. — Бобрищев повторил это так, будто запоминал, хотя запоминать ему было уже незачем. — Слушайте оба. Роту принимает подпоручик Ветлугин. Не старший унтер-офицер. Не вы. Он. Повторите.
— Роту принимает их благородие подпоручик Ветлугин, — прогудел Кержаков, как на присяге.
— Роту принимает подпоручик Ветлугин, — повторил Зимин, и голос у него дрогнул.
— Вот, — сказал Бобрищев. — Теперь никто не скажет, что не слышал. — Он перевёл взгляд на Гордеева. — А вы ведь знали. С самого начала. Я видел, как вы смотрели на карту. Нет, молчите. Мне уже всё равно, откуда. Им — нет. Выведите их.