Шестнадцатое, подумал Гордеев. По-ихнему шестнадцатое. По-моему двадцать девятое. К вечеру немецкая кавалерия будет в Вилленберге, и кольцо закроется. А сегодня Хлебный Спас.
Кержаков перекрестился двумя перстами и съел сухарь в два укуса. Помолчал, прислушиваясь к себе.
— Скоромного, стало быть, нету, — сказал он наконец с глубоким удовлетворением, будто это была добрая весть. Пост кончился, а он его всё ещё держал, и держал не по своей воле, отчего выходило ещё праведнее.
— Будет вам скоромное, господин фельдфебель, — пообещал Клоп. Он лежал на спине в вереске, закинув руки за голову, и смотрел в небо. — Найдётся.
— Найдётся, — повторил Кержаков. Подумал. — Только чтоб не краденое.
— Обижаете, — сказал Клоп. — Найденное.
Кержаков долго размышлял над разницей между краденым и найденным и, кажется, так и не решил. Гордеев хотел что-то сказать и не успел. Над опушкой с треском раскрылось белое облачко, ближе всех прежних, и по соснам наверху прошуршало, как горстью гороха по крыше.
Батарея на западе дошла до леса.
Бобрищев вернулся через четверть часа. Через поле полк не пойдёт: пойдёт лесом, той дорогой, что на карте у Гордеева, через речку и дальше на юг. Весь полк и всё, что к нему прибилось за ночь. А рота останется у переправы и будет держать её, пока не пройдёт последняя повозка.
— Почему мы? — спросил Гордеев. Не возражая. Просто чтобы знать.
— Потому что у нас пулемёт. Потому что батальонный видел батарею. — Капитан помолчал. — И потому что я сам попросился.
Гордеев не спросил зачем.
Речка оказалась небольшой, саженей в десять, но чёрной, торфяной, медленной, с топкими берегами в ольховнике. Перейти её можно было только по мосту. Мост был деревянный, на сваях, узкий, на одну телегу, и старый: доски под сапогом прогибались и пели. За мостом на север дорога с полверсты шла густым ельником, а дальше открывалась вырубка шагов на шестьсот, вся в пнях и малиннике, со штабелем гнилых дров посередине. На том краю вырубки снова стоял лес. Оттуда и надо было ждать.
Рота легла на ближнем краю вырубки, в ельнике, полукругом, загнутым к реке. Гордеев сам выбрал место для «Гульнары»: за выворотнем на правом фланге, откуда вся вырубка простреливалась вдоль. Сафин осмотрел выворотень, похлопал его по корням, как хлопают лошадь, и сказал, что ей нравится.
Слева, до самого ручья, легли чужие. Это были остатки соседней роты, и привёл их тот самый прапорщик в проволочных очках, из-под Орлау. Своего ротного он потерял ещё там, людей у него теперь было человек сорок, и он пришёл к Бобрищеву сам, как приходят к единственному взрослому в доме. Бобрищев выслушал его, кивнул, показал рукой — туда, до ручья. Фамилии не спросил.
Полк пошёл через мост.
Шёл он бесконечно долго. Мост пропускал одну телегу за раз, а телег у полка было больше, чем у иного корпуса, потому что к нему прибились обозы со всей дороги. На середине моста у санитарной двуколки треснула доска, колесо ушло в щель, и двуколка встала намертво. Её вытаскивали полчаса, а потом Перельман с Кержаковым перестилали настил. Перельман примерял, Кержаков носил брёвна. Получалось так быстро и ловко, что батальонный, глядевший с того берега, прислал спросить, не плотники ли они. Перельман передал, что часовщик. Батальонный решил, что над ним смеются.
Пока перестилали, Гордеев сходил к ветеринару.
У сердитого ветеринара, как он и надеялся, нашёлся бидон скипидару, ведро, не меньше: для копыт и от чесотки. Отдавать его ветеринар не хотел. Объяснял, что это казённое, что это для лошадей, что он отвечает. Гордеев выслушал и спросил, где лошади. Ветеринар оглянулся, будто надеялся, что лошади сейчас выйдут из ельника, вздохнул и отдал. Перельман унёс бидон к мосту и поставил под настилом у южного берега бережно, как ставят в мастерской чужие часы, на которые нельзя дышать.
К полудню на мост въехала последняя кухня. И тогда на том краю вырубки показались всадники.
Шестеро. Потом десяток. Они выехали из-под деревьев и остановились, глядя через вырубку, и солнце блестело на их пиках. Гордеев смотрел на них в цейсовский бинокль и видел лица. Молодые, загорелые, спокойные. Они не прятались и не боялись. Охотник не боится зайца.
— Не стрелять, — сказал Гордеев негромко, и по цепи пошло шёпотом: не стрелять, не стрелять.
Всадники постояли, поговорили, и двое шагом поехали вперёд, по дороге. Двое ехали и смотрели на ельник, и ельник смотрел на них. Когда до опушки осталось шагов двести, передний вдруг натянул повод.
Что он увидел, Гордеев так и не узнал. Может быть, блеск. Может быть, ничего, просто учуял нутром, как учуивает лиса. Он развернул коня. Тихоня выстрелил один раз, и конь пошёл дальше без всадника, а второй немец пригнулся к гриве и ушёл галопом через пни, и никто его не достал.
Через полчаса пришла пехота.
Это был не ландвер. Гордеев понял это по тому, как они шли. Молодые, в касках с чехлами, цепями, перебежками, грамотно. Падали, стреляли, вставали. Не торопились и не мешкали. Хорошая кадровая пехота, которая месяц назад сидела в казармах, а теперь шла кончать окружённую армию и знала, что кончит.
Рота встретила их залпами. «Гульнара» молчала до последнего, как было велено, и ударила, только когда первая цепь дошла до штабеля посередине вырубки. Ударила вдоль, слева направо, и цепь легла.
А потом с запада заговорила батарея.
Шрапнель в лесу — не то, что шрапнель в поле. Гордеев знал это из книг, а теперь узнал по-другому. Стакан рвался в кронах, и вниз летели не только пули, но и щепа, и ветки, и целые сучья, и от этого не спасали ни дерево, ни пень, потому что смерть шла сверху. Лес гудел. Пахло смолой из разбитых елей и пороховой гарью. Кто-то кричал. Кто-то звал маму. Кто-то бормотал «Господи, Господи» одним длинным словом. Прохор ползал между деревьями с аптечкой, и Ханна ползала с ним и тащила за ворот раненого вдвое тяжелее себя.
Бобрищев ходил по цепи.