На первом привале Гордеев отошёл в сторону, сел под липу, зажёг спичку и развернул карту.
Дорога шла на юг, забирала на юго-восток и снова поворачивала на юг, мимо озёр, через те самые леса, где стояли синие штрихи болот и карандашные пунктиры Ханны. Спичка обожгла пальцы. Он зажёг вторую и повёл пальцем дальше, до того места, куда эта дорога приводила.
Вилленберг.
Маленький городок на пересечении дорог, с кирхой и железнодорожной станцией, у самой границы. Дверь из мешка на родину. Именно туда покатятся сейчас все эти телеги, и полки, и батареи, и капитан из тринадцатого корпуса, искавший свой полк. И он сам со своим взводом.
Гордеев смотрел на слово на карте, пока не догорела вторая спичка. Он знал про эту дверь одну вещь, которую не знал сейчас никто на этой дороге. Немецкие колонны с запада и с востока шли сейчас туда же. И они были ближе.
Завтра дверь закроется.
А дорога, по которой сейчас шла его рота, вела прямо в неё.
Глава 14
Рассвет застал полк в лесу, и это было первое везение за ночь.
Всю ночь шли на юг. Сначала по дороге между липами, потом просёлком, потом лесной дорогой, которую Гордеев нашёл на немецкой карте, а командир батальона на русской не нашёл, но поверил. Шли рывками, как ходит пьяный. Двести шагов — стоять. Полчаса стоять — снова двести шагов. Впереди всё время что-то мешало: то батарея, у которой зарядный ящик сел в колею по ступицу, то чужой обоз, то просто люди, которые сели на дорогу и уснули сидя. Их поднимали, они вставали, делали десять шагов и садились снова.
К утру никто уже не спрашивал, чей это обоз и чья батарея. Части перемешались, как крупа в мешке, который долго трясли. В хвосте роты Бобрищева шли два фейерверкера без пушки, трое казаков без лошадей, писарь из штаба дивизии, который ночью потерял штаб, а утром нашёл роту и больше от неё не отходил, и маленький сердитый ветеринар. Ветеринар потерял свой конский лазарет и всем объяснял, что это лазарет потерял его.
Генералов никто не видел. Говорили, что командир корпуса впереди. Говорили, что позади. Говорили, что начальник дивизии ранен, убит, уехал в Варшаву за приказаниями. Начальство кончилось где-то ночью. Не оборвалось, а просто перестало быть видно, как перестаёт быть видна дорога в тумане.
На опушке колонна снова встала, и Гордеев вышел вперёд посмотреть почему.
Лес здесь кончался. Дальше дорога версты полторы шла открытым полем, по гребню, между жнивьём и картофельными грядами, и снова ныряла в лес на той стороне. И на всех этих полутора верстах стоял обоз. Чужой, длинный, в два ряда, фура к фуре. А над ним в утреннем небе висели маленькие белые облачка, аккуратные и круглые, как вата на рождественской ёлке.
Облачко появлялось с треском. Под ним на дороге что-то вскидывалось и падало. Потом рядом появлялось второе. Потом, через полминуты, третье, на сотню шагов дальше, ровно там, где кончалось второе.
Немецкая батарея стояла где-то на западе, за холмами, и её было не видно. Ей тоже было не видно обоза. Но кто-то смотрел за неё, с колокольни или с дерева, и она била по дороге не спеша, участок за участком, как косарь идёт по лугу. Торопиться ей было некуда. Обоз не мог уйти вперёд, потому что впереди стояли. Не мог свернуть, потому что по сторонам лежала пашня, раскисшая после дождей. Не мог повернуть, потому что сзади стояли тоже. Ездовые лежали под фурами. Одна фура горела, от неё занялась соседняя, и пламя в ярком утреннем свете было почти бесцветным, а дым — чёрным.
Гордеев смотрел на это не в первый раз.
Не здесь и не в этом веке. Но колонна на дороге, которую бьют сверху и которой некуда деться, выглядит одинаково в любом веке. Он знал звук, с каким горит брезент. Знал, что люди и лошади кричат по-разному и что лошади кричат страшнее. И знал главное: пока колонна стоит, её будут бить. Колонна, которая стоит, уже не колонна. Это мишень.
— Не стойте на открытом, подпоручик, — сказал сзади Бобрищев. — Вас видно.
Капитан подошёл неслышно и встал за сосной. Третий день без морфия делал с ним странные вещи. Он похудел ещё больше, хотя худеть было уже некуда. Лицо стало жёлтым, как воск, и мокрым, под глазами легли круги, тёмные, как от удара. Руки он держал в карманах шинели, чтобы никто не видел, как они ходят. Но глаза у него были ясные. Ясные и злые, и смотрели они туда же, куда смотрел Гордеев. И видели, кажется, то же самое.
— Через это поле мы не пойдём, — сказал Бобрищев.
— Нет.
— Рад, что вы со мной согласны. Батальонный, правда, ещё не знает, что мы не пойдём. Сейчас узнает.
Он ушёл. Гордеев вернулся к взводу.
Взвод сидел на обочине и разговлялся.
То есть разговлялся один Кержаков. Остальные просто сидели. Ещё на ночном привале фельдфебель торжественно объявил, что вчера было Успение, Успенский пост кончился и с сего дня ему, Савве Кержакову, дозволено скоромное. Объявил так, как объявляют о наследстве. Взвод выслушал с уважением. Скоромного во взводе не было ни крошки. Постного, впрочем, тоже. Последние сухари отца Ферапонта, с изюмом, Прохор разделил ещё вчера вечером, по одному на брата, а свой отдал барину.
Теперь Кержаков сидел под сосной и держал на ладони сухарь. Тот самый, барский, который Прохор утром выпросил обратно для фельдфебеля по случаю праздника. Смотрел он на сухарь так, как смотрел бы на окорок.
— Нынче ещё и Спас, — сообщил Прохор, усаживаясь рядом с барином. — Третий. Хлебный. Самое время хлебушка.
— А хлебушка нету, — сказал бородатый запасной из-под Костромы.
— Потому и самое время, — рассудительно ответил Прохор, хотя что он этим хотел сказать, не понял, кажется, и сам.