Лицо Гордеев запомнил. Сам не зная зачем.
После полудня дороги начали забиваться.
Сначала незаметно, потом всё сильнее. Пошли обозы чужих полков, чужих дивизий, чужих корпусов. Проехала батарея с номерами на зарядных ящиках, каких в корпусе никогда не было. Прошла на юг рота из тринадцатого корпуса, и её командир, седой капитан с висящими усами, спросил у Бобрищева, где его полк. Бобрищев не знал. Капитан поблагодарил и повёл роту дальше, не зная куда.
К вечеру по дороге между липами уже нельзя было пройти. Телеги стояли в три ряда, оглобля в задние колёса, лошади косились на лошадей, и никто не знал, кто идёт на север, а кто на юг, и никто не мог объяснить никому, где соседи. Карту Гордеев ещё днём забрал обратно у Ханны: в лесу она водила их сама, а на дороге карта нужнее была ему. Ханна отдала не сразу, сперва провела пальцем по всем своим пунктирам и пересчитала. Теперь Гордеев стоял с картой на обочине, и к нему трижды подходили чужие офицеры и вежливо спрашивали дорогу. Потому что у него была карта. Немецкая, стотысячная, с карандашными тропами дочери лесника. Лучшая карта во всей Второй армии. Один полковник предложил за неё свой цейсовский бинокль. Гордеев отказал, и Клоп страдальчески закрыл глаза.
А в семь вечера пришёл приказ на отход.
Бобрищев прочёл его и передал Гордееву без слова. Приказ был короткий, и всё в нём было правильно: и направление, и порядок, и названия деревень. Всё, кроме даты.
Приказ опоздал на сутки.
Гордеев сложил его и вернул. В другое время он бы стал считать, сколько человек стоит сутки опоздания для армии на одну дорогу. Но считать он не стал. Считать будут потом другие, в кабинетах, и напишут книги, по которым он сам когда-то сдавал экзамены в академию. А ему сейчас надо было думать про ночь.
Ротмистр фон Кессель сидел в седле у старого дуба на перекрёстке двух просек и смотрел, как ландштурмисты валят поперёк тропы сосну.
Это была девятая застава за день. Девять троп, которые он знал с детства: по одной он в десять лет убегал к озеру от гувернёра, по другой отец водил его на первого лося, по третьей он возил кузину Имму к старой мельнице и там в первый раз её поцеловал. Теперь на каждой из них сидели люди с винтовками. Русские скоро побегут. В штабе армии об этом пока только догадывались, а Кессель знал. Дичь всегда бежит, когда загонщики смыкают кольцо. И бежит всегда в лес.
Веселья в этом не было никакого. Скучная часть охоты, которую делают до неё.
Из глубины просеки показался пожилой ландштурмист на велосипеде. Он крутил педали так, что у него прыгали усы, соскочил на ходу, вытянулся и полез в карман за бумагой.
— Не надо, — сказал Кессель. — Расскажите. Бумаги всегда врут. Люди тоже, но у них при этом хоть лицо видно.
Ландштурмист не понял, но стал рассказывать. Рассказывал он плохо, сбиваясь, по нескольку раз повторяя одно и то же. Про то, что у Хохенштейна, на берегу озера, ночью пропала рота ландвера. Именно пропала, это слово он повторил дважды. Что из всей роты нашли одного, ефрейтора, и тот до полудня пролежал под перевёрнутой лодкой. Ефрейтор с вечера маялся животом и как раз отлучился за лодки, когда всё началось, а под утро на эту самую лодку кто-то сел и просидел битый час, и ефрейтор под ней дышать боялся. Живот у него, говорят, после этого прошёл сам. И ефрейтор говорит, что их атаковали не русские. Что не было ни выстрела, ни крика, что замолчали лягушки и запахло вишней, а потом из тумана вышли они.
— Кто «они»? — спросил Кессель.
Ландштурмист замялся. Ротмистра он боялся меньше, чем слова, которое сейчас придётся сказать вслух, днём, при людях, в двадцатом веке.
— Waldteufel, — сказал он шёпотом. — Так он сказал, господин ротмистр. Не я.
Пила у ландштурмистов застряла в сосне на полуходе. Куно перестал жевать травинку и даже открыл рот, но вспомнил, что сегодня пятница, и закрыл. Псарь Крамм, сидевший на корточках среди собак, медленно поднял голову. Он вырос в этих лесах, и его бабка тоже рассказывала сказки.
И один только ротмистр фон Кессель засмеялся — про себя, одними губами, и скука последних дней слетела с его лица, как чехол с гусарской шапки. Он представил себе это. Туман над озером. Дым, пущенный вдоль берега, — вишня, какая чушь, но дым вдоль берега, это правильно. Ни одного выстрела. Ножи, лопаты и ни звука. Кто-то с той стороны думал. Кто-то с той стороны знал, что такое лес, и туман, и страх.
Русские шли в свои мешки стадами, как фазаны из дядиного питомника. А среди них, оказывается, был кто-то, кто ходит сам. Наконец-то.
— Крамм, — сказал он, и голос у него был лёгкий, почти счастливый, как в то зимнее утро, когда след кабана наконец не ушёл на лёд. — Завтра с рассвета проведёшь собак по тому берегу. Возьми старую Хеку. И ту молодую дуру с рваным ухом тоже, она не боится воды. Я хочу знать, как они пахнут.
— Вальдтраут фон дер Хайдегрунд, господин ротмистр, — поправил Крамм, не вставая.
И в эту самую секунду, самую важную секунду за всю войну, к нему подошёл старый Брандт с аккуратным свёртком в руках.
— Носки, господин ротмистр, — сказал он. — Шерстяные. Ночи стали холодные, а у господина ротмистра нога в лубке, и кровообращение…
Кессель посмотрел на носки. Потом на Брандта. В серых глазах старика не было ни малейшего сомнения, что из всего сказанного сегодня у дуба самое важное было про кровообращение.
— Брандт, — сказал ротмистр. — У меня за всю войну первая настоящая дичь. А вы мне про носки.
— Носки, господин ротмистр, — с достоинством ответил Брандт, — ещё ни одной охоте не помешали.
Кессель вздохнул и взял носки. Брандт не уходил, пока ротмистр не натянул один на здоровую ногу: так же он когда-то стоял над маленьким Иоахимом с кружкой молока.
Полк начал отходить в полночь.
Отходил на юг, по той же дороге между липами, среди тех же телег, которые днём стояли в три ряда, а теперь тоже поползли на юг, скрипя, ругаясь и цепляясь друг за друга осями. Рота шла по обочине, мимо телег. Сафин катил «Гульнару» сам и сам же с ней разговаривал. Прохор нёс аптечку и последнюю из шести бутылок шнапса, и Клоп шёл рядом с ним, не сводя с бутылки глаз, как сирота за процессией.