Он вернулся ко второй пушке.
— Ваше благородие… — сказал кто-то неуверенно. — Вы что же… Это ж трофей.
— Трофей, — согласился Гордеев, возясь со вторым затвором. — Лошадей нет. Утащить их нам нечем. А завтра или послезавтра здесь снова будут немцы. И вот из этих самых пушек они будут стрелять по нам. А без затвора пушка — труба.
Люди переглянулись. Слова «завтра здесь снова будут немцы» прозвучали на поляне странно, как ругань в церкви. Сегодня же победа. Немец бежит. Чего он вдруг вернётся?
Но тут к пушке подошёл Кержаков. Посмотрел, как взводный тянет салазки затвора, отодвинул его в сторону ладонью, как отодвигают неловкого подмастерья, и выдернул клин одним движением. Следом так же вынул затворы третьей и четвёртой и понёс все три к пруду сразу, прижав к груди, как дрова.
— Велено в пруд, — объяснил он на ходу ошалелому взводу.
И бросил их туда же, куда и первый. В самую середину кругов.
Взвод молчал. Потом Клоп, который всё это время деловито осматривал сумку батарейного офицера, грустно вздохнул.
— А я бы их продал, — сказал он. — За каждый клин в Варшаве дали бы… — Он посчитал в уме. — Рублей сто. А то и двести.
— Кому? — спросил Гордеев.
— В Варшаве, пан подпоручик, есть люди, которые купят и паровоз, лишь бы без номера, — с достоинством ответил Клоп. — А номер с затвора спилить — полчаса работы.
Уходя с поляны, он дважды оглянулся на пруд и посчитал сосны от тропы. Запоминал место.
К полудню рота вышла на дорогу.
Дорога была широкая, прусская, обсаженная старыми липами, и по ней в тыл гнали пленных. Много. Серая немецкая колонна шла не в ногу, но порядком, по четыре, и стерегли её два десятка наших с винтовками на плечах, и стерегли лениво, потому что бежать немцам было некуда. Так, по крайней мере, считали все на этой дороге, кроме одного человека.
Роту остановили на обочине, пропуская колонну, и взвод сел на канаву под липами и смотрел на пленных с тем добродушным любопытством, с каким русский мужик смотрит на проигравшего в кулачном бою. Кто-то предложил немцу закурить. Немец взял и сказал «данке». Это так всем понравилось, что немцу дали закурить ещё, а через пять минут «данке» говорила уже вся колонна, и кисеты на канаве опустели. Бородатый запасной из-под Костромы вытряс из своего последнюю крошку, посмотрел вслед колонне и сказал без всякой обиды:
— Вежливый народ. Обобрал и спасибо сказал.
Тут на дороге показались всадники.
Их было много, целая кавалькада: казачий конвой, адъютанты, какие-то полковники в пыли, и над всем этим в синем августовском воздухе стояло то незримое зарево, которое всегда стоит над большим начальством. Солдаты на канаве вскочили, не дожидаясь команды, и потянулись оправлять рубахи. Гордеев поймал себя на том, что ищет глазами, куда девать окурки и побелены ли бордюры: двадцать пять лет службы не пропьёшь.
Впереди ехал сухощавый невысокий генерал с усами и быстрыми злыми глазами. Он сидел в седле как влитый, оглядывал дорогу, пленных, солдат, как хозяин оглядывает своё хозяйство, и был недоволен всем подряд. Мартос. Гордеев узнал его сразу, хотя никогда не видел ни одной его фотографии. Командиров корпусов, которые выигрывают сражения, всегда узнаёшь сразу.
А рядом с Мартосом ехал другой.
Большой. Очень большой и грузный, с чёрной с проседью бородой и тяжёлыми плечами старого кавалериста. Лошадь под ним была рослая, серая, но и она казалась для него маловатой. На плечах блестели погоны с зигзагом, и солдаты на обочине застыли по струнке, и кто-то за спиной у Гордеева шёпотом сказал:
— Самсонов… Сам командующий…
Кавалькада проехала мимо и остановилась чуть дальше, на невысоком пригорке, откуда было видно всё вокруг. Мартос быстро и напористо говорил, тыча рукой в пленных, в леса на севере, в папку в руках адъютанта. Командующий слушал и кивал.
И перестал слушать.
Гордеев видел это совсем близко, шагов с сорока. Самсонов медленно повернул голову и посмотрел не на север, куда показывал Мартос, а на юго-запад. Туда, откуда вчера на рассвете шёл гул, от которого дрожала вода в прохоровском котелке. Туда, где сейчас было тихо, и тихо было хуже любой канонады. И долго смотрел туда.
Никто на пригорке этого не заметил. Адъютанты смотрели на Мартоса, Мартос смотрел на папку, казаки смотрели на пленных. И только человек на обочине, которому было девятнадцать лет снаружи и за сорок изнутри, смотрел на лицо командующего и видел, что в этом лице.
А в нём ничего особенного не было. Ни страха, ни отчаяния. Только огромная, стариковская усталость и догадка, которая ещё не стала знанием, но спать уже не даёт. Такое лицо бывает у человека, который стоит на льду посреди реки и слышит далеко под ногами первый тихий хруст.
Самсонов снял фуражку, вытер платком лоб, надел фуражку снова и повернулся к Мартосу.
Кавалькада тронулась и уехала на север, в пыль. Солдаты на обочине ещё долго стояли смирно, потом расселись и до вечера пересказывали друг другу, какой командующий большой и какая у него борода, и как сам Мартос перед ним рукой махал. Гордеев ничего не пересказывал.
Он знал, что через две ночи этот большой человек отойдёт от своих адъютантов в тёмный лес под Вилленбергом и больше из него не выйдет. И знал, что ничего с этим сделать не может. Подпоручик не останавливает командующего армией на дороге, чтобы рассказать ему про Уздау и Бишофсбург. Командующий про них уже знал. Ему не хватало только одного: поверить в то, что он знал.