— Вы воюете так, подпоручик, — сказал он наконец, — будто уже были убиты. — Он помолчал. — Уважаю.
И ушёл, не дожидаясь ответа, и хорошо, потому что ответа у Гордеева не было. Не скажешь же капитану, что так оно и есть: умер, зимой, в другой жизни, и из всей роты ближе всех к правде со своей присказкой стоит как раз он, Бобрищев.
Ещё до выступления по полку пополз слух.
Его не привёз адъютант, и смеха в нём не было. Его привезли раненые из соседней дивизии, а им — казаки, а казакам — кто-то ещё. Слух был короткий, и передавали его шёпотом. Левый фланг отошёл. Первый корпус ушёл на юг, к границе. Уздау сдали.
Следом пришёл приказ по корпусу.
Бобрищев прочёл его вслух Гордееву, стоя у кладбищенской ограды, и читал очень ровным голосом, без выражения, как читают чужие письма.
Приказ был прежний. Про Уздау и Бишофсбург — ни слова. Корпусу предписывалось немедленно продолжать наступление.
На север.
Бобрищев сложил бумагу вчетверо, потом ещё вдвое, потом сунул в карман. Посмотрел на свои руки. Руки дрожали.
— Господа, — сказал он. И больше ничего не сказал.
Гордеев тоже молчал. Он смотрел на север, туда, куда им велели идти, за озеро и леса, и видел там мешок, в который их аккуратно, по всем правилам охоты, начинали загонять. И сами они шли туда по приказу, с лишними патронами, наточенными лопатами и новым именем.
Глава 13
Батарею Ханна нашла по звуку.
С утра корпус снова пошёл вперёд, на север, как было велено. И вопреки всему, что знал Гордеев, пошёл успешно. Немецкая дивизия, которая стояла перед корпусом, с рассвета полезла в атаку, попала под русские пулемёты и покатилась назад, и теперь катилась через леса, бросая повозки и оставляя пленных. Гордеев знал этот день. В учебниках про него была ещё одна строчка: великолепная, никому не нужная победа в самой середине мешка, который в это время завязывали с двух концов.
Рота шла лесом, по просеке, и где-то впереди и справа, за деревьями, стреляла батарея. Полевые пушки, четыре, по звуку судя, и стреляли часто, нервно, без пауз, как стреляют люди, которые прикрывают чей-то отход и знают, что их самих прикрывать уже некому. Снаряды уходили на юг, туда, где по дороге шли русские колонны.
Ханна послушала, посмотрела на Гордеева и достала из-за пазухи его же карту, которую теперь носила она: так было удобнее обоим, а спорить с девушкой, которая кусается, Гордеев не стал. Ханна ткнула пальцем в свой карандашный пунктир, который шёл по лощине через ольховник и выходил к поляне со стороны, куда никакая дорога не вела. Сказала одно слово:
— Hier.
Бобрищев посмотрел на карту, потом на Ханну, потом на Гордеева, и просто кивнул. Спрашивать, откуда на немецкой карте тропа, которой там не нарисовал ни один немец, он не стал.
Лощина была сырая, тёмная, с ручьём на дне и выворотнями по склонам. Шли по ней недолго, минут двадцать, и с каждой минутой пушки стреляли громче, пока не стали бить прямо по ушам, так что с ольх при каждом залпе сыпались листья. Потом Ханна остановилась и показала вверх.
Гордеев выполз на край лощины и посмотрел.
Батарея стояла на поляне в сотне шагов от него, спиной. Четыре пушки с прикрытиями-щитами — ещё две из положенных шести батарея где-то уже растеряла, — зарядные ящики настежь, всюду стреляные гильзы, длинные, латунные, как самоварные трубы. Лошадей не было: лошадей кто-то уже увёл. При пушках оставалось человек двадцать, и все они смотрели туда, куда стреляли. Офицер стоял на зарядном ящике с биноклем и кричал цифры сорванным голосом. Они знали, что их бросили. И стреляли всё равно.
Хорошие солдаты, подумал Гордеев, и мысль эта ничему не помешала.
Рота поднялась из лощины разом, по свистку Бобрищева, и побежала. Сто шагов — это очень мало, когда бежишь на людей, которые стоят к тебе спиной. Первым обернулся офицер на ящике. Он успел крикнуть «Russen!» и спрыгнуть вниз, и половина его людей успела схватиться за карабины. Не больше.
Бой на поляне длился меньше минуты. Артиллеристы не пехота, и те из них, кто посмел защищать свои пушки банниками и карабинами, сделали это храбро и недолго. Остальные подняли руки. Офицер с биноклем поднял их последним, и лицо у него было серое и неверящее, как у человека, которого ударили сзади в мирное время, на улице.
Вот тут рота и закричала «ура».
Кричали все. Кричали, как не кричали в атаке, от души, от пуза, стаскивая фуражки и подкидывая их вверх. Молодой солдат из первого отделения с разбегу взлетел верхом на ствол, как на коня, гикнул — и тут же слетел обратно, схватившись обеими руками за штаны: после часа стрельбы ствол был горячий, как печная заслонка. До самого вечера он потом ходил боком и садиться отказывался. Кто-то целовал зарядный ящик. Пушки. Настоящие немецкие пушки, целая батарея, взятая ими самими, их ротой, их взводом. За такое дают георгиевские кресты. За такое в деревне потом всю жизнь ставят водку.
Гордеев не кричал.
Он подошёл к первой пушке, нашёл рукоятку клинового затвора и стал возиться с ней. Понять, как вынимается затвор незнакомой пушки, оказалось несложно: немцы делали вещи логично. Затвор вышел тяжёлым стальным клином, пуда полтора, весь в смазке.
Рота перестала кричать и стала смотреть.
Гордеев донёс затвор до края поляны, где среди рогоза темнел лесной пруд, и бросил его в воду. Вода чавкнула, пошли круги, и всё.