Над ним раздвинулись камыши.
Огромная тёмная фигура с сучьями над плечами стояла над ним в воде по пояс. Выше него на две головы, а сам Пёшке никогда не считал себя маленьким. Лица у фигуры не было, только темнота и борода. И от неё низко и ровно гудели те самые нараспевные слова.
Фигура нагнулась, взяла Пёшке одной рукой за шиворот, выдернула из ила вместе с сапогами, как репу из грядки, и понесла к берегу.
Бабка была права, думал Пёшке, болтаясь над водой. Бабка была права, а учитель врал. И от него не убежишь.
На рассвете гладь озера была спокойной и пустой, и над ней летали чайки.
Гордеев сидел на перевёрнутой лодке у воды. Руки не дрожали. Ещё в июле эти руки писали стихи про сирень и валились в обморок вместе с хозяином при виде пореза, а теперь лежали на коленях спокойно, как у мясника после смены. Правый фланг роты был чист. Два немецких пулемёта стояли на песке стволами в другую сторону, и посланный за ними второй взвод обстоятельно их осматривал. Ночью всё вышло ровно так, как он задумал. В Афгане про такое говорили «сработали чисто», и после такой чистой работы почему-то всегда тянуло вымыть руки.
Лодка под ним была старая, рассохшаяся и раза два тихонько скрипнула, а когда он сел поудобнее, Гордееву почудилось, что она вздохнула. Он решил, что недоспал.
Перельман сидел рядом и считал оставшиеся жестянки. Осталось две. Восемь ушло за ночь: их бросали с лесной опушки, и сладкий белый дым тёк над туманом вдоль берега, пряча людей и их сложенные за спиной лопатки. Сколько в них было сахара, а сколько варенья, Перельман помалкивал, и Прохор благоразумно не спрашивал, только котелок свой с тех пор на ночь клал под голову.
Вскоре Кержаков привёл пленного.
Пленный был немолодой ландверман, мокрый до горла, в иле по пояс, с круглым добрым ремесленническим лицом и совершенно белыми глазами. Пахло от него тиной. Он трясся так, что стучали зубы, и смотрел только на Кержакова, не веря, что при свете дня это просто бородатый мужик в мокрой гимнастёрке.
— В камышах сидел, — доложил Кержаков. — Вязнет. Молился. Велено было не трогать, кто без оружия, я и не трогал. Вынул только.
Немец стучал зубами и твердил одно и то же слово, как заведённый:
— Waldteufel. Waldteufel. Waldteufel…
Гордеев позвал Ханну.
Ханна послушала немца. Спросила тихо, сначала по-немецки, потом, подумав, по-мазурски. На мазурском ландверман вдруг заплакал и заговорил быстро-быстро, про какую-то бабку, про лягушек, про вишню, и Ханна слушала, кивала и ни разу не улыбнулась. Она выросла на тех же сказках.
Гордееву она объяснила как умела: показала на лес, приставила к вискам указательные пальцы рожками и ткнула в него. Подумала и обвела широким жестом заодно весь взвод, а на Кержакове задержалась отдельно.
Wald — лес, Teufel — чёрт. Лесные черти, стало быть. Это они.
Взвод не понял ничего. Взвод стоял вокруг и с любопытством разглядывал немца, который на винтовки и не глядел, зато Кержакова боялся до икоты.
— Клоп, — сказал кто-то. — Чего он там? Переведи.
Клоп послушал. Немецкий он знал плохо, мазурский понимал через слово. Но толмачу понимать и не обязательно: толмачу надо, чтобы поняли другие, а тут Клопу равных не было. Он помолчал для важности, оглядел взвод, мокрый, чёрный, с лопатками за спинами, и сказал:
— Лешие, говорит. Лешие на них из тумана вышли. Из лесу. С рогами. — Он подумал и добавил от себя, для красоты: — И с копытами.
— Какие ещё копыта? — обиделся кто-то и посмотрел себе на сапоги.
— Обыкновенные, — не моргнув, сказал Клоп. — Только мягкие. Потому и не слыхать было.
Бородатый запасной из-под Костромы медленно потрогал себя за лоб — не проклюнулось ли чего. Ничего не нашёл. И вдруг ухмыльнулся в бороду, широко, довольно, как ухмыляется мужик, которого на ярмарке приняли за купца.
— Лешие, стало быть, — сказал он. — Ишь ты.
И слово пошло по взводу.
К утренней каше оно уже дошло до соседнего взвода, и там его приняли с уважением и чуточку с завистью. К тому времени, когда рота строилась к выступлению, «третий взвод» и «ветлугинские» вышли из употребления, и взвод говорил о себе просто и с достоинством: мы, лешие. Заодно выяснилось, чей голос гудел ночью в тумане. Кержаков не отпирался: читал девяностый псалом, как положено в ночном деле, — «не убоишися от страха нощнаго». Немцы, выходит, этого псалма не знали и убоялись.
Расстроился один Кержаков. Староверу не подобало числиться нечистью. Он долго хмурился, потом подошёл к Гордееву и спросил, велено ли теперь зваться лешим и ему тоже. А получив ответ, что не велено, долго стоял, совещаясь с собой, и спросил, не велено ли тогда хотя бы не запрещать.
Не запрещать было велено.
Бобрищев пришёл на берег сам. Оглядел пулемёты, песок, ямы, перевёрнутые лодки, ничего не спросил. Постоял рядом с Гордеевым, глядя на озеро. Он был серый, мокрый от пота, с чёрными кругами под глазами. Сумка на нём была застёгнута по-прежнему.