Капитан сидел на земле за сосной, сжав руки между коленями, чтобы они не дрожали, и смотрел туда же, куда и он. На туман.
— Знаю, — сказал он, ещё до того как Гордеев открыл рот. — К утру эта заноза нас съест. Что предлагаете?
— Ночью, — сказал Гордеев. — Вдоль берега, под туманом. Без выстрелов и без «ура». Мой взвод.
Бобрищев долго молчал, потом разжал руки и оглядел их с подозрением, как чужие.
— Под Артуром мы так ходили на Высокую, — сказал он. — Один раз. Из всех, кто тогда ходил, сейчас живых двое. Я и ещё один полковник в Варшаве, но он не считается, он тогда отстал. — Он помолчал. — Берите взвод. С рассветом вернитесь. Второй взвод пойдёт за вами по сигналу. Какой сигнал?
Гордеев подумал секунду.
— Вишней запахнет, — сказал он.
Ландверман Вильгельм Пёшке, бондарь из Остероде, тридцати девяти лет, отец трёх дочерей, сидел в своей яме на берегу и слушал лягушек.
Яму он выкопал сам, своей лопаткой, под русскими пулями, и теперь гордился ею, как хорошо сделанной бочкой. Песок был мокрый и не осыпался. Справа, в соседней яме, храпел фельдфебель Краузе, слева за перевёрнутой лодкой стоял пулемёт, и при пулемёте не спал расчёт. Не спал и ефрейтор Ламм: он с вечера напился сырой озёрной воды и теперь каждые полчаса, охая, уползал за лодки, пока фельдфебель сквозь сон не пообещал ему трибунал. А самому Пёшке спать не полагалось, потому что лейтенант назначил его часовым, лицом к лесу.
Леса видно не было. Вообще ничего видно не было. Туман поднялся с озера после заката, сначала по колено, потом по пояс, а к полуночи сомкнулся над головой, и теперь Пёшке сидел на дне молока. В таком тумане от часового толку мало, думал он, но лейтенанту, конечно, виднее. Лейтенант был учителем гимназии в Алленштейне и знал по-гречески.
Лягушки кричали так, что заглушали фельдфебеля.
И вдруг перестали.
Пёшке не сразу это заметил. А когда заметил, стал слушать молчание так же внимательно, как до этого слушал лягушек. Оно было плотное, мокрое, и в нём кто-то был. Кто — Пёшке не знал. Просто в тумане стало тесно, как в кирхе на Рождество.
И запахло вишней.
Запах приплыл слева, с леса, сладкий, тёплый, с горчинкой жжёного сахара, совершенно невозможный здесь, на берегу озера, ночью, на войне. Так пахло у него дома каждый июль, когда Марта пекла вишнёвый пирог и у неё немного пригорал край, а три дочери дрались за этот край, как за наследство. Пёшке потянул носом, и сердце у него перевернулось: на секунду он оказался дома, на кухне.
Второй раз оно перевернулось уже от страха.
Потому что туман слева стал гуще. Он и так был густой, как молоко, но теперь слева на него двигалась стена сливок, белая, плотная, пахнущая вишней, и она шла не по ветру, потому что ветра не было. Она просто шла.
Пёшке открыл рот, чтобы крикнуть фельдфебелю.
И увидел, что из стены выходят деревья.
Так ему показалось. Высокие тёмные фигуры, лохматые, неровные, не похожие на людей, с чем-то торчащим над плечами, как сучья. Они выходили из тумана без звука, и туман смыкался за ними без звука: ни топота, ни звяка котелков. Люди так не ходят. Люди в атаке орут и гремят амуницией, как телега с бидонами, а эти не гремели ничем. Они просто были, и с каждым ударом сердца их становилось больше.
Пёшке вспомнил свою бабку. Бабка была из мазурской деревни за Вилленбергом, в кирху ходила по воскресеньям, а сказки рассказывала совсем не лютеранские. Про того, кто живёт в болотах и выходит с туманом. У него нет тени, нет следа и нет голоса, и когда он рядом, замолкают лягушки. И от него не убежишь, если он уже вышел за тобой.
Бабка называла его своим словом, мазурским. А в школе учитель сказал, что по-немецки это будет Waldteufel, и что их не бывает.
Пёшке совсем забыл, что хотел крикнуть.
За него крикнул кто-то другой, при пулемёте за лодкой. Крикнул тонко и оборвался. Не выстрелом. Выстрела не было. Был тупой звук, с каким топор входит в сырое полено, и всё.
На берегу началось.
Пёшке потом много раз пытался рассказать, что там началось, и ни разу не смог: рассказывать было нечего. Ни «ура», ни команд. Стрельбы почти не было — раза два кто-то из наших пальнул в туман, и вспышка вышла мутная и бесполезная, как спичка в молоке. Были только эти тупые звуки, чей-то хрип, запах вишни и один голос в тумане, низкий, ровный, который всё время гудел нараспев непонятные слова, как читают над покойником, и ни разу не сбился.
Фельдфебель Краузе проснулся, встал в своей яме в полный рост, спросил «Was ist denn los?» и больше ничего не спрашивал.
Тут Пёшке и побежал.
Он бросил винтовку, выскочил из ямы, которой так гордился, и побежал назад, к воде, к камышам, куда угодно, лишь бы туда, где ещё не пахло вишней. За спиной у него глухо стукнуло, кто-то всхлипнул, но он не обернулся. Вбежал в камыш по колено, потом по пояс, потом ноги ушли в ил, как в тесто, и не захотели выходить. Он стоял по грудь в чёрной воде среди камышей и хватал ртом воздух, как карп на мостках. Вода была холодная, а в штанах вдруг стало тепло, и Пёшке даже не успел устыдиться: озеро большое, всё примет. Он тихо молился, чтобы его не нашли. Начал с «Отче наш», сбился на втором слове и перешёл на бабкины мазурские наговоры, от которых пастор в Остероде упал бы с кафедры, — и, оказывается, помнил их все до единого.
На берегу стихло, и очень скоро, так скоро, что Пёшке не поверил, снова закричали лягушки.