Взвод валился с ног. Люди снимали мешки и падали за сосны спать, не дожидаясь команды. Сафин ставил «Гульнару» в пролом кладбищенского забора и как раз объяснял ей, что старые могилы — лучшее место, потому что тут уже никого не убьют. А если кого и убьют, добавил он, подумав, так и хоронить недалеко.
Прохор развёл маленький бездымный костёрчик из сухих сосновых шишек, повесил над ним свой запаянный котелок с водой и с недоверием смотрел, как держится перельмановская заплатка. Заплатка держалась.
Гордеев сел рядом, прислонившись спиной к сосне. Он не спал вторую ночь, и глаза у него закрывались сами.
Сперва он увидел.
Вода в котелке дрожала.
Не кипела ещё. Дрожала мелкой равномерной рябью, кругами от центра к краям, как дрожит чай в стакане в поезде. А потом до него дошёл и звук.
Звук шёл слева, с юго-запада, из-за лесов и из-за горизонта. На гром он похож не был: гром так долго не бывает. Сплошной низкий гул без пауз, без отдельных выстрелов. Сотни орудий сразу. Таких сотен орудий, каких на этой войне ещё не слышал никто из тех, кто сейчас просыпался на опушке и склонял голову набок, прислушиваясь.
Прохор перекрестился. Кержаков перекрестился сам, и на этот раз не Гордеева.
Гордеев даже не стал доставать карту. Он и так знал, что там, на юго-западе. Уздау. Первый корпус, левый фланг армии. И немецкая артиллерия, свезённая туда по железной дороге со всей Пруссии, пока русские считали вёрсты до Берлина.
К вечеру левого фланга не будет.
А за ним, думал он, глядя, как дрожит вода в прохоровском котелке, не будет и всего остального.
Глава 12
Первая атака пришла в девять утра, из тумана.
Туман лежал над лугом между опушкой и деревней с рассвета, уходить не торопился, и вдруг потемнел, зашевелился и выпустил из себя серые цепи. Немцы шли не так, как три дня назад шли русские под Орлау: редко, перебежками, с землёй в лицо каждые двадцать шагов. И люди в цепях были немолодые — плотные, усатые, с животами, в старых тёмных мундирах. Ландвер. Отцы семейств, столяры и лавочники, которых вытащили из гарнизонов и бросили сюда, потому что больше бросать было некого. В Союзе таких звали «партизанами»: раз в пять лет их выдёргивали на сборы, и они месяц заново учились мотать портянки.
Рота встретила их с опушки, из-за сосен, из-за каменной кладбищенской ограды. В проломе ограды, между двумя старыми чугунными крестами, стучала «Гульнара». Стучала коротко и скупо. С утра Гордеев объяснил Сафину, что ленты теперь надо беречь, и Сафин пересказал это ей своими словами, по-татарски вперемешку с русским. Из русской части выходило, что подпоручик человек прижимистый, но не дурак и что хорошая жена на одного немца больше пяти патронов не тратит. «Гульнара» послушалась: била по пять, изредка по семь, и только раз сорвалась на длинную, и Сафин потом шёпотом её стыдил.
Первая атака легла в трёхстах шагах от опушки. Полежала, отстреливаясь, и отползла обратно в туман.
Вторая пришла в полдень, уже без тумана, зато с артиллерией. Снаряды рвались в сосняке, и сверху сыпались ветки, иглы, смолистые щепки, и пахло скипидаром, как на лесопилке. Один снаряд угодил на кладбище, и Гордеев потом долго помнил, как медленно и нелепо кувыркался в воздухе чугунный крест с чужой фамилией. Сафин лежал при этом на «Гульнаре», накрыв её собой, и сердито бубнил ей на ухо по-татарски. По тону выходило, что виновата во всём она.
Вторая атака дошла до двухсот шагов и тоже легла.
А вот третья, часа в четыре, не легла.
Третья пошла в обход, вдоль озера, камышами, к правому краю опушки. И первым её увидел Бобрищев.
Капитан с утра был другим. Гордеев заметил это ещё на рассвете, когда пришёл за распоряжениями: полевая сумка застёгнута на обе пряжки, и рука к ней не тянется. Глаза красные, воспалённые, внимательные — стекла в них не осталось. Руки чуть дрожали, лицо блестело от мелкого нездорового пота, капитан то и дело зевал и тёр нос.
— Бросил, — сказал он тогда, перехватив взгляд Гордеева. — Решил, знаете, помереть в трезвом уме. Доктора говорят, для здоровья полезно.
Смотрел он теперь из этого мокрого лица сам, без посредников. Капитан Бобрищев был здесь.
Сейчас он стоял за сосной на правом краю опушки и смотрел в бинокль на камыши.
— Подпоручик, — сказал он не оборачиваясь. — Ваш татарин со своей женой. Сюда, вон на тот бугор с берёзой. Минута сроку. Ваш взвод вдоль берега, вон от той лодки и до ольхи. Первый взвод остаётся на месте. Стрелять, когда они выйдут из камышей на песок. Не раньше.
Сказал тихо, не спеша, ни одного слова мимо. Гордеев на своём веку наслушался всяких командиров, вплоть до тех, кто держит карту вверх ногами, и этого определил сразу: видит поле целиком, со всеми камышами, и уже знает, что там сейчас будет.
Случилось ровно так. Немцы вышли из камышей на песчаную косу и попали сразу под два огня: под винтовки взвода с берега и под «Гульнару» с бугра. Стреляли по ним с двухсот шагов, стреляли долго, и немцы легли в песок и начали окапываться, потому что отходить им было уже некуда: сзади камыши и вода, а в воде стрелять неудобно. На низком песчаном берегу, среди старых рыбацких сараев и перевёрнутых лодок, они накопали себе неглубоких ям, затащили туда два пулемёта и так и остались. В трёхстах шагах от правого фланга роты, как заноза под ногтем.
К вечеру стрельба стихла. Рота лежала на опушке там же, где лежала утром. Раненых уносили в глубь леса, и Прохор с аптечкой метался там между ними, и Ханна с ним, с отварами и тряпками, и ни один из них не понимал ни слова из того, что говорил другой, и обоим это нисколько не мешало. Клоповский шнапс Прохор лил на раны щедро, как огурцы поливают, и к ночи откупорил пятую бутылку из шести. Клоп ходил следом и шёпотом уговаривал раненых просить внутрь: снаружи оно только щиплет. Один послушался, и Прохор дал ему глоток, а Клопу — по шее. В проломе ограды Сафин набивал ленты и считал вслух те, что остались. Считал по-татарски, и считать было недолго.
Над озером снова поднимался туман. Гордеев смотрел на него и думал. Триста шагов. Два пулемёта на берегу, в ямах, которые к утру станут окопами. И на рассвете, когда немцы пойдут снова в лоб, эти два пулемёта ударят роте вдоль опушки, в бок, так же, как ветряк бил вдоль траншеи под Орлау.
Он пошёл к Бобрищеву.