— Отпускаете, — повторил Прохор, и в слове этом была вся горечь веков. — Свободный. Ничей. Это, стало быть, никому не нужный. Дожил. Вас кто с ложки кормил? Кто вас на лошадь сажал? Кто вам в корпусе посылки возил, когда вас там старшие обижали? А портянки вам кто теперь? А утюг? Вы ж утюг со стороны ручки держать не умеете, вы его за железо хватаете! А до ветру кто проследит, чтоб по-людски? Маменька велели глядеть! Вы ж на ихних сухарях третьи сутки сидите, как в крепости, я ж вижу!
Утюг Гордеев за железо не хватал никогда в жизни. Ветлугин, надо думать, хватал, и спорить было опасно. Про крепость Прохор, к сожалению, был прав.
— Прохор, я не про утюг…
— А я про утюг! — Прохор снова схватил сапог и стал драить его так, что дёготь брызнул на стену. — Никуда я не поеду. Не для того меня барыня с вами отправляла.
Разговор был окончен. Гордеев отступил, как отступают от дота, в лоб которого идти бессмысленно, и попробовал снова через час, когда уже запрягали повозки с ранеными. Зашёл с фланга: про свободу больше не заикался, говорил про дело. Что через три дня здесь будет очень плохо, так плохо, как Прохор себе и не воображает. Что он, Гордеев, не сможет там смотреть за ним. Что хочет, чтобы он жил.
И вот тут Прохор заплакал.
Плакал он не громко, по-стариковски, хотя стариком ещё не был, вытирая слёзы рукавом, испачканным дёгтем, и от этого лицо у него становилось всё чернее и несчастнее.
— Я ж барыне обещал, — сказал он. — На крыльце. Что назад вас привезу. А вы меня одного хотите отправить. Да как же я к ней один-то приду? Что скажу? Что там было плохо, а я уехал? Да лучше я сам ранюсь, чтобы меня с ранеными везли. Хоть честно.
Гордеев стоял и смотрел на него. В той жизни из-за него плакали всякие и по всяким поводам. Но чтобы человек плакал оттого, что его отпускают домой, — такого не бывало ни разу. Дембеля в Кандагаре от этой новости плясали на броне.
— Ладно, — сказал он. — Ладно, Прохор. Оставайся.
Прохор тут же перестал плакать. Высморкался, утёр лицо тыльной стороной ладони, сделав его окончательно чёрным, и сурово протянул барину сапог.
— Второй потом, — сказал он. — И портянки наденьте сухие, а не те, что с болота. Свободный, тоже мне…
Полк шёл всю ночь. Шли по песчаным просёлкам, по щиколотку в песке, в кромешной темноте под соснами, и песок скрипел под тысячами сапог, как снег. Люди спали на ходу. Гордеев видел, как солдат перед ним медленно сходит с дороги в канаву, как лунатик, и так же медленно возвращается обратно, не просыпаясь. «Солдат спит — служба идёт», — говорили в Советской армии. Здесь солдат спал и шёл одновременно, и служба, надо полагать, шла вдвое. Лишние пять обойм патронов тянули плечи, и взвод про себя вспоминал их и барина недобрым словом. Но нёс.
Ханна шла рядом с Тихоней перед взводом, и дважды за ночь они вдвоём тихо сворачивали с дороги на какую-то лесную тропу, и дважды взвод выходил обратно на дорогу впереди собственного батальона. Батальонный на привале долго и подозрительно смотрел на Гордеева, но ничего не сказал. Обгонять собственный батальон лесом не предусмотрено ни одним уставом, но и запрещения на этот счёт он тоже не помнил.
На большом привале, часу в четвёртом, взвод сел прямо на обочину. Гордеев отошёл в кусты, а когда возвращался, услышал из темноты тихий разговор и остановился. Говорил Прохор. Слушал Кержаков.
— … и так ведь во всём, Савва, — шёпотом жаловался Прохор. — Раньше они что? Стишки, барышни, лошадки. Сапог сами ни разу в жизни не надели. А теперь? Прыгать велит. В болото лезет. Меня вон свободным обозвал. Варенье не ест. И глядит теперь не так. Взросло глядит. Тяжело. Как старик. Девятнадцать годочков, а глядит, как мой дед, царствие ему небесное. Ровно и не он вовсе. Ровно подменили.
Гордеев стоял в кустах и не дышал.
Вот оно. Этого он и ждал с первого утра в чужом теле, и это было пострашнее немецкой пули и котла: сорокалетний дядька, который помнит прежнего Андрюшу лучше, чем Андрюша помнил сам себя.
— Подменили? — переспросил Кержаков очень серьёзно. — Кто?
— Да кто ж его знает, — вздохнул Прохор. — Это я так. Говорится так.
Но Кержаков так не говорил. Кержаков вообще никогда в жизни не говорил ничего «так». Слово у него весило ровно столько, сколько весило. Он помолчал долго и серьёзно, а потом сказал:
— У нас в скиту старец сказывал. Бывает, человека в беде подменяют. Участь разная. Иногда нечистый. А иногда оттуда, — он многозначительно поднял палец вверх, в тёмные кроны сосен. — Разобрать надобно.
— Да как же его разобрать-то?
— Крестом, — сказал Кержаков. — Нечистого крест жжёт.
Гордеев вышел из кустов с самым невинным видом, какой мог изобразить, и сел на обочину. Прохор сразу замолчал и полез в мешок искать неизвестно что. Кержаков молчал: всё, что хотел, он уже сказал. Он сидел, положив руки на колени, и спокойно, оценивающе смотрел на взводного — как кузнец на лошадь, которую привели ковать: прежде чем браться за копыто, надо понять, не лягается ли.
Наконец медленно, под видом того, что поправляет фуражку, поднял правую руку, сложил два пальца по-староверски и незаметно перекрестил Гордеева издалека, с двух саженей.
Гордеев сделал вид, что не заметил. Ничего в нём не зажгло. Зачесалось, правда, под лопаткой, но то была честная окопная вошь, и про вшей у старца, на счастье, ничего сказано не было. Кержаков, нахмурившись, с минуту сверял результат с наставлением и деловито перекрестил его ещё раз, для верности. Не зажгло и во второй.
Кержаков кивнул сам себе — выяснил важное, — и что именно он выяснил, Гордеев очень хотел бы знать. Потому что если не нечистый, то у старца оставался только один вариант. И как коммунист с двадцатилетним партстажем Гордеев этот вариант не одобрял ещё больше.
До рассвета Кержаков перекрестил его ещё трижды. Каждый раз, когда Гордеев оборачивался, рука фельдфебеля оказывалась у фуражки.
На новые позиции вышли на сером рассвете: опушка соснового леса, перед ней луг и низкий каменный забор деревенского кладбища, а дальше, в тумане, серое зеркало озера. Хохенштейн был где-то там, впереди, за озером и туманом.