Десять слов за весь вечер, Гордеев потом пересчитал. И не мог вспомнить, чтобы кто-нибудь уложил в десять слов больше. Дочь лесника предлагала сделку: свой лес в обмен на выстрел, который он у неё забрал и теперь был должен. С отсрочкой, но должен.
Он долго искал в памяти слова и нашёл два, оба, к счастью, не из фильмов.
— Ja, — сказал он. И показал на маленький чёрный прямоугольник Вальдкесселя. — Später.
Ханна посмотрела на него в упор — проверяла, не врёт ли, — кивнула и отдала карандаш.
Сидели молча. Костёр прогорал до углей. За сараем переговаривались часовые, в деревне кто-то играл на гармошке, одно и то же, неумело и с чувством. Ханна сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь, и плечо её почти касалось его плеча. Почти.
Переводчик тут был лишний. Вернись он сейчас от соседей с тем, на что выменял пастушку, Гордеев, пожалуй, понял бы наконец Кержакова, который однажды просил разрешения его удавить.
Приказ пришёл в десять вечера: в полночь полк выступает на север, к Хохенштейну. Вместе с приказом пришёл слух.
Его привёз полковой адъютант, молодой и надушенный, и привёз как анекдот. В штабе дивизии болтают, что на правом фланге шестой корпус у Бишофсбурга отброшен и что немцы там взялись неизвестно откуда. Чушь, конечно. Откуда там немцы, если все немцы здесь, перед нами, и бегут. Ренненкампф их держит на севере, мы тут. Совершенно паникёрский слух, командир полка велел пресекать.
Адъютант засмеялся. Бобрищев не засмеялся. Гордеев тоже.
Он знал, что это не слух. Шестой корпус сегодня днём наткнулся на два немецких корпуса, которых там не должно было быть, и покатился назад, к границе. Правого фланга у армии больше не было. А завтра не станет и левого. И всё, что останется посередине, в том числе он сам, по приказу корпуса пойдёт на север. В мешок. Добровольно и с музыкой.
Когда адъютант ускакал, он подошёл к Бобрищеву.
— Господин капитан. Разрешите взять из ротного обоза патроны. Все, что есть. Раздать на руки.
Бобрищев посмотрел на него долго и, против обыкновения, в упор.
— Вы тоже не считаете это чушью.
Гордеев промолчал, и капитана такой ответ устроил.
— Берите, — сказал Бобрищев. — На всю роту. Обоз всё равно бросим. Под Артуром тоже всегда бросали обозы.
Патроны раздавали при фонаре, из дощатых ящиков, по пять обойм сверх положенного на человека. Взвод брал их без всякой радости. Сначала его заставили тащить немецкие винтовки, потом точить лопаты и нести консервы, которые нельзя есть. Теперь ещё и патроны — а лошади тогда на что?
— Ваше благородие, — сказал всё тот же бородатый запасной из-под Костромы, который привык возражать за весь взвод. — Тяжело же. И так всё на себе.
— Патроны тяжёлые, пока они есть, — сказал Гордеев. — Когда их нет, они самая тяжёлая вещь на свете.
Запасной подумал над этим, не нашёл изъяна и положил патроны в мешок.
Оставался Прохор. Над ним Гордеев думал давно, с Орлау, а может, и с самой границы. Сорокалетний дядька с утюгом и вареньем, который бегать не обучен, а ползать считает ниже своего достоинства. С ранеными на юг сегодня уходил транспорт. Через два дня он будет за границей. Через три дня на этих дорогах не проедет уже никто.
Прохор сидел в сарае на чурбаке и чистил барину сапоги дёгтем. Разговаривать с барином он по-прежнему не разговаривал, но сапоги при этом чистил, потому что одно другому не мешает.
— Прохор, — сказал Гордеев. — У меня к тебе разговор. Сегодня на юг идёт транспорт с ранеными. Я договорюсь, тебя возьмут. Доедешь до границы, оттуда домой. Маменьке поклон передашь.
Прохор перестал чистить сапог.
— Это зачем же?
— Затем, что тебе тут нечего делать. Дальше будет тяжело. И вообще… — Гордеев сел напротив на соседний чурбак и сказал то, что давно хотел сказать, с той самой сладкой советской торжественностью, с какой в кино герои говорили батракам. — Ты свободный человек, Прохор. Не крепостной. Ничей. Иди.
В кино батраки на этом месте снимали шапку и светлели лицом. Прохор кино не смотрел.
Прохор медленно положил сапог на колени. Положил на сапог щётку. И поднял на барина глаза, полные такой смертельной обиды, перед которой вчерашнее варенье было так, мелочь.
— Вы меня прогоняете?
— Да не прогоняю. Я тебя отпускаю.