— Молись, — сказал Гордеев.
И Кержаков отошёл к плетню, встал лицом на восток и долго гудел там своим ровным низким голосом, и никто во взводе не смеялся и не шумел, пока он не закончил. Молился он за десятерых, про которых знал только, что их убили, как зверей. Имён не знал. Там, наверху, имена известны.
Ханна не разговаривала с ним весь день, причём без всякого представления: не отворачивалась и не уходила, когда он подходил, а просто всё время была занята. Чистила ружьё, сушила на плетне юбку, поливала на руки Перельману, который с утра клеил дымовые жестянки и пах жжёным сахаром. Долго сидела с Тихоней на бревне и ни о чём с ним не разговаривала, и Тихоня тоже ни о чём с ней не разговаривал, и обоим, по всему видно, было очень хорошо. А с Гордеевым нет. Когда он один раз случайно поймал её взгляд, взгляд оказался серым и ровным, как лёд на лесном озере.
Исправлять он ничего не стал, да и нечего было. Он поступил правильно, она это знала и как раз за это не могла его сегодня простить. В той жизни за такое же с ним неделю не разговаривала целая рота, которую он не пустил в кишлак мстить за сожжённую колонну. Одна девушка на один день — это было ещё по-божески.
Вечером он развёл свой костёр отдельно, за сараем, на краю сада. Расстелил на коленях немецкую карту и стал смотреть на леса между Хохенштейном и Вилленбергом. Теперь у этих лесов был хозяин. Бледное спокойное лицо под серебряным черепом, сигара, заинтересованный взгляд через стёкла. И через три дня в эти леса побегут десятки тысяч людей, которые знать не знают ни про свору, ни про номера.
Клопа рядом не было. Клоп с обеда ушёл в соседнюю роту менять фарфоровую пастушку на товар, о котором предпочёл не распространяться, и до сих пор не вернулся.
Шагов он не услышал. Просто поднял голову от карты, и по ту сторону костра стояла Ханна.
Ружья при ней не было. В руках она держала чистую полотняную тряпку и кружку, от которой шёл пар и пахло скошенным лугом. Посмотрела на его перевязанную руку, потом ему в лицо и оглянулась — поискать, кто бы сказал за неё первое слово.
Но сказать за неё было некому. Клоп, как назло, всё ещё менял пастушку.
Ханна вздохнула, обошла костёр и села рядом с ним на землю.
Глава 11
Ханна ничего не сказала. Она взяла его руку, как берут неживую вещь, которую надо починить, и стала разматывать прохоровский бинт.
Под бинтом были следы зубов, ровные, как на слепке у дантиста. Ханна разглядывала их с видом мастера, который оценивает чужую работу и находит её недурной, хотя работа была её собственная. Потом омочила тряпку в кружке и приложила. Отвар был горячий и пах ромашкой, дубовой корой и горьким болотным аиром. Щипало сильнее, чем от клоповского шнапса.
Гордеев терпел. Это и было извинение — делом, как извиняются люди, у которых слов мало и все наперечёт. Его собственные слова тоже были наперечёт. По-немецки ему из той жизни досталось три сотни слов из школьного учебника и два десятка из фильмов про войну. Киношные он перебрал все. «Хенде хох» был забракован ещё у сторожки, а «хальт», «шнеллер» и «цурюк» для девушки, которая лечит тебе руку, годились и того меньше. «Гитлер капут» в четырнадцатом году не понял бы вообще никто, включая Гитлера. Из школьных оставались Анна и Марта, которые купаются, но про купание заводить с Ханной разговор Гордеев не рискнул.
Она завязала новую повязку, аккуратнее Прохора, и только тут заметила у него на коленях карту.
Разглядывала она её долго и всё сильнее хмурилась, а под конец поджала губы, как бабка на ярмарке над мешком муки, в которую явно подмешан мел. И ткнула пальцем туда, где утром они шли через болото.
— Falsch, — сказала она.
Это слово Гордеев уже слышал, три дня назад, у костра во дворе барона, когда показал ей свою русскую трёхвёрстку с ятями. «Alles falsch», — сказала она тогда, и настоящую, немецкую, стотысячную карту он потом добыл на ветряке под Орлау. Теперь, выходит, falsch была и немецкая. Если так пойдёт дальше, единственной верной картой этих лесов окажется голова дочери лесника. А голову в полевую сумку не положишь.
Он протянул ей карандаш. Тот самый, немецкий, из полевой сумки убитого лейтенанта с ветряка.
Ханна взяла его так, как держат нож при разделке дичи, наклонилась над картой и стала рисовать.
Она рисовала то, чего на карте не было. Тонкие пунктиры через синюю штриховку болот, крестики по краю озёр, стрелку у ручья, кружки в глубине лесов, где немецкий топограф не отметил ничего. Над каждым кружком она на секунду задумывалась и решительно ставила рядом букву или две.
Гордеев смотрел, и до него постепенно доходило. Это были тропы. Кладки через топь, по которым лесники ходили сокращать путь. Броды. Старые смолокурни, зимовья и охотничьи вышки. Всё то, что знает о своём лесе дочь лесника, родившаяся в нём, и чего никогда не узнает ни один штаб. В Генштабе за такую карту дали бы орден. Ханне за неё полагалась в лучшем случае ложка варенья, да и то если Прохор найдёт, что соскрести со дна котелка.
Карандаш дошёл до маленького чёрного прямоугольника среди лесов и остановился.
Вокруг Вальдкесселя Ханна рисовать ничего не стала. Отвела карандаш далеко на юг, к самой опушке, к ручью, поставила там кружок и обвела его дважды. И сказала тихо и раздельно, чтобы дошло наверняка:
— Mein Haus. Mein Vater.
Сторожка лесника Мруги. Та, возле которой три дня назад они нашли расстрелянного хозяина и собачьи следы вокруг. От сторожки до Вальдкесселя на карте было больше ладони, вёрст двадцать пять лесом. Но лес был один на двоих: замок и сторожка, хозяин и его лесник.
Она росла там, понял Гордеев. В его лесу, на его земле. Видела, как мальчишкой он проезжает мимо их окон с охоты. Может быть, отец водил его на первого кабана. А потом мальчишка вырос, надел чёрную шапку с черепом и однажды утром приехал к сторожке со сворой.
Ханна подняла на него глаза, и жалобы в них не было. Она объясняла: сегодня на гребне он забрал у неё единственный выстрел, и теперь она показывала, за что именно с него спрос.
— Kessel kennt alles, — сказала она и обвела ладонью весь лес на карте. Потом постучала карандашом по своим пунктирам. — Ich auch.
Кессель знает всё. Я тоже.