— Запиши: перешёл к неприятелю, — сказал Гордеев.
Кержаков подумал и кивнул. Так ведь и запишет.
Тихоня вдруг негромко свистнул.
На краю гривы, в трёх шагах от него, мокрая, с прилипшей к рёбрам шерстью, стояла собака. Молодая гончая сука, пёстрая, вислоухая, с белым пятном на лбу. Одно ухо было свежепорвано, наискось, до половины, и ещё кровило: на старой гати хватало коряг. Лаять она не лаяла. Стояла, поджав хвост, и смотрела виновато, как собака, которая натворила дел по собственному почину и теперь не знает, побьют или накормят.
Из всей своры она одна полезла в топь и прошла по их следу через всё болото.
— Waldtraut von der Heidegrund, — сказала Ханна сквозь зубы, как сплюнула.
Гордеев разобрал «фон» и по голосу понял, чья это сука. Дворянство у неё было, пожалуй, постарше ветлугинского.
Взвод молча смотрел на собаку. Кто-то медленно потянул винтовку.
— Отставить, — сказал Гордеев. — Выстрел услышат.
Тихоня ничего не сказал. Сунул руку за пазуху, достал размокший немецкий сухарь из тех, что было велено не есть до приказа, и стал ломать. Кержаков покосился на нарушение, но смолчал: собаке приказа не объявляли. Тихоня забормотал по-полесски, и собака поняла его лучше, чем за месяц понял весь взвод. Подошла, взяла сухарь с ладони одними губами, осторожно, за ним второй, а там легла рядом и положила морду ему на мокрый сапог.
Издалека, с того берега болота, запел рог.
Собака подняла голову. Рог звал долго и терпеливо, на одной ноте, и на этот зов её учили идти со щенков. Собака посмотрела на Тихоню, на тот берег и снова на Тихоню.
И ушла в болото по их же следу, не оглядываясь.
Тихоня долго смотрел ей вслед, потом аккуратно стряхнул с ладони крошки и сказал одно слово. Слово, как обычно, никто не понял. По голосу это было «погоди».
В Орлау вернулись к обеду, дальним кругом, с юга.
Бобрищев сидел на крыльце пасторского дома с самоваром, который кто-то из солдат вёз аж от самой границы. Увидев взвод, чёрный от болота до груди, он поставил стакан и долго разглядывал строй. Потом перевёл взгляд на перевязанную руку Гордеева.
— Немцы? — спросил он.
— Нет, господин капитан. Проводница.
Бобрищев поднял брови, но уточнять не стал.
Докладывал Гордеев коротко, по карте. Старая гать. Казачий разъезд, десять сабель, никто не ушёл. Свора в двадцать с лишним гончих. Стрелки на номерах, человек тридцать, ландштурм и лесники. Конных человек пять. Офицер в гусарской шапке с мёртвой головой, нога в лубке. Проводница знает его по имени: фон Кессель, здешний помещик. Вероятно, пропавший дозор соседей — его работа. И, скорее всего, не единственная.
Бобрищев слушал и в небо, против обыкновения, не глядел. Смотрел на карту и дважды перебил, чтобы спросить: с какой стороны шла свора и как далеко за гатью начинается лес. Потом долго молчал, постукивая ногтем по стакану.
— У нас под Артуром тоже были охотники, — сказал он наконец. — Хунхузы. Ходили по сопкам и резали наших связных. Японцы платили им за каждую голову. И всё, что мы против них придумали, сводилось к одному: не ходить там, где они ждут. — Он посмотрел на Гордеева. — Вы правильно не стали стрелять. Доложу в батальон и в полк. Дозоры в те леса меньше взвода не посылать. В полку, разумеется, скажут, что у старого Бобрищева расстроены нервы. Но доложу.
Он встал, застегнул ворот кителя и пошёл в дом, к телефону. Линия шла по немецким столбам, и Гордеев понадеялся, что второго Кержакова, который режет провод на совесть, в пяти пролётах, на ней не нашлось.
Только когда за капитаном закрылась дверь, Гордеев понял, чего ему не хватило. Он ждал привычного «господа, мы все уже убиты» и не дождался. Капитан Бобрищев говорил о том, как остаться в живых. За все эти дни — в первый раз.
Руку Гордееву перевязал Прохор. Перевязывал молча и сурово, как и положено человеку, который с барином не разговаривает. Рану промыл немецким шнапсом из клоповских бутылок, вторую из шести откупорил прямо на глазах у Клопа, и Клоп при каждом бульке морщился, будто щипало у него.
Уже завязав узел, Прохор не выдержал.
— Зубами, — сказал он в пространство. — Барина. Зубами. Вас в семь лет гусь ущипнул, так ваша маменька его к Рождеству зарезать велела. А вы, как его на колоду понесли, следом увязались, да на снегу рядом с ним и сомлели. Обоих в дом несли, одного на кухню, другого в постелю. А тут…
Он не договорил, что тут. Но по тому, как он посмотрел в сторону коновязи, было ясно, что гусю тогда ещё повезло.
Перед ужином к Гордееву подошёл Кержаков, снял фуражку и попросил разрешения помолиться за казаков на гати.
— Они, может, и никониане, — сказал он строго, чтобы не было никаких недоразумений. — Донские, по лампасам судя. А всё равно нельзя так. Чтоб никто.