Говорить он ничего не стал. Бросился к ней, одной рукой рванул ружьё за ствол вверх и в сторону, а другой прижал её к земле, в вереск, лицом в мох. Ханна рванулась так, что он едва на ней удержался: жилистая, крепкая, как молодая лосиха. Билась она молча, без единого звука, а потом вцепилась зубами ему в руку, в мягкое между большим и указательным.
Он не отпустил.
— Нельзя, — сказал он ей в ухо по-русски, тихо и раздельно, хотя знал, что она не поймёт ни слова. — Далеко. Не попадёшь. А они пойдут за всеми нами. Нельзя. Не сейчас.
Возможно, она поняла всё-таки. Зубы разжались. Она перестала биться и лежала, уткнувшись в мох. Плакать она не плакала. Её колотило мелкой сухой дрожью, как колотит загнанную лошадь, которую осадили на полном скаку.
Внизу, на гати, выстрелы кончились.
Ветер повернул. Гордеев почувствовал это затылком: весь час тянуло с поляны тиной и порохом в лицо, и вдруг потянуло в спину, со стороны сосняка. С их стороны. Вниз, к гати, к своре.
Первой подняла голову старая выжловка, сидевшая у ног псарёвой лошади. Подняла, повела носом и уставилась прямо на гребень. За ней другая. Третья. Псарь нагнулся с седла к старухе, посоветовался с ней, как с ровней, и повернулся к офицеру.
Офицер на белой кобыле вынул изо рта сигару и поднял бинокль.
И на секунду, на одну длинную секунду, Гордеев оказался с ним глаза в глаза, стекло в стекло, через восемьсот шагов болота. Он видел тонкое бледное лицо, прямой нос, светлые усы, нижнюю часть лица под двумя чёрными стёклами бинокля. На лице был интерес, и больше ничего.
Увидеть их в сосняке он не мог, да ему и не требовалось. У него были собаки.
Офицер опустил бинокль, обронил одно короткое слово, и псарь поднёс к губам рог.
— Отходим, — сказал Гордеев. — Бегом. Тихоня, вперёд.
Но Тихоня уже был впереди. И Ханна была впереди, рядом с ним, с ружьём в руке, и спина у неё была прямая, как винтовочный шомпол.
Бежали сосняком, потом ельником, с таким треском, что вся вчерашняя наука про прыгание стала смешной. Собакам треск ни к чему, собакам нужен запах. А запах у двадцати потных мужиков в сукне и дегтярных сапогах, вторую неделю без бани, был такой, что взвод учуял бы и ландштурмист с насморком.
За спиной снова залилась свора. Ближе, чем прежде, гораздо ближе.
Ельник кончился разом, и перед ними легло болото.
На карте оно было нарисовано мелкой синей штриховкой и называлось длинным словом, из которого Гордеев разобрал только хвост: «Bruch». Эльза Карловна переводила «Bruch» как «перелом». Для болота это было, пожалуй, даже честнее. На деле это была рыжая равнина с кочками, чёрными окнами воды и чахлыми берёзками, и пахла она багульником и тиной. Любой нормальный человек, увидев такое, пошёл бы в обход.
Тихоня в обход не пошёл. Стал на краю, прищурился и спросил Ханну о дороге на своём непонятном полесском. Ханна ответила на своём непонятном мазурском и показала рукой на дальнюю берёзку. Тихоня кивнул и шагнул в болото, как с крыльца во двор.
— След в след, — сказал Гордеев. — Держаться за впереди идущего. Кто отойдёт на шаг, того не вытащим.
И взвод пошёл в болото.
Шли по колено, местами по пояс. Под ногами прогибался мох, живой и упругий, как продавленный диван в общежитии, и там, куда наступал Тихоня, мох держал, а в полушаге в сторону — уже нет. Как он это видел, не понимал никто. Сам Тихоня, если бы его спросили, не смог бы объяснить. Да и объяснил бы, так никто бы не понял.
За спиной на край болота выкатилась свора.
Гордеев обернулся. Собаки метались по берегу, и лай у них сбился, стал растерянный, бабий, как у деревенских на пожаре. Одна гончая сунулась в воду и тут же выскочила обратно. Другая села и заскулила. Запах кончался у воды, а дальше была топь, и про топь собаки знали ровно то же, что и любой нормальный человек.
Гордеев отвернулся и пошёл дальше, стараясь ставить ногу точно туда, куда только что ставил её идущий впереди.
Уже на той стороне, на песчаной гриве с чахлыми соснами, взвод повалился на землю и пересчитался. Все до одного: мокрые до подмышек, чёрные от грязи, а винтовки сухие — их несли над головой.
Клоп тоже был цел. Его через болото пронёс Кержаков. Клоп шёл перед фельдфебелем, и фельдфебель, получив приказ держаться за впереди идущего, взял его за шиворот и держался за него так надёжно, что в глубоких местах Клоп ехал поверх воды, болтая ногами, как котёнок. Теперь он сидел на песке сухой по пояс, единственный во всём взводе, и сам не знал, как к этому относиться, но минут через пять уже рассказывал соседям, что прошёл топь, как апостол Пётр по водам, только Пётр усомнился и намок.
— Приказано было держаться, — объяснил Кержаков, выливая воду из сапога. — Я держался.
Следом взялись за пиявок. Прусские пиявки оказались жирные, неторопливые и, как всё в этой стране, основательные. Бородатый запасной из-под Костромы отодрал одну от собственного пуза, рассмотрел и сказал, что в Кинешме за такую в аптеке пятак берут, а тут даром, так что хоть в этом немец не обманул.
Рыжий запасной с левого фланга разглядывал свою босую ногу, белую и сморщенную, как у утопленника. Сапог болото взяло насовсем, вместе с портянкой. Кержаков осмотрел ногу, как осматривают недостачу казённого имущества.
— Левый, — сказал он. — Записать, ваше благородие?