Гордеев никогда не ходил на охоту с собаками. Но тело Ветлугина ходило, и оно знало этот звук: так свора берёт зверя, когда ему уже не уйти. По спине прошёл холод.
Он посмотрел на Ханну.
Ханна стояла неподвижно, вслушиваясь, чуть наклонив голову. И Гордеев увидел, как медленно, от висков к губам, с её лица уходит кровь. Вчера у колодца она смеялась. Сейчас лицо у неё стало белым, как туман в низине.
Она сказала несколько слов одними губами, для себя, не для него. Разобрал он только одно, и это слово позапрошлой ночью стояло на карте рядом с маленьким чёрным прямоугольником посреди лесов.
Вальдкессель.
Глава 10
Уходить от лая Гордеев не стал. Их послали узнать, что в этих лесах, и то, что в этих лесах, сейчас лаяло и трубило в рог в версте к северу.
Он достал немецкую карту, нашёл столбик с номером квартала, мимо которого они только что прошли, и велел Тихоне вести на высотку. На карте она была совсем рядом: песчаный сосновый гребень, а под ним длинная болотистая поляна с речкой, через которую шла гать. Alter Damm. Старая гать.
Ханна поняла раньше, чем Тихоня, и сама повела их по самой кромке ельника, туда, где земля шла вверх. Белой она уже не была. Лицо затвердело и стало неподвижным, охотничьим: в отцовский капкан попал кто-то крупный, и она шла посмотреть, кто именно.
На гребне взвод лёг в вереск между соснами. Туман внизу уже расходился клочьями, и в бинокль Гордеев увидел всё сразу: и поляну, и гать, и то, что на ней происходило.
Казаков было десять. Они вылетели из леса на дальнем конце поляны намётом, пригнувшись к шеям лошадей, и один на скаку оглядывался назад. За ними из леса потоком выкатилась свора. Пёстрые, поджарые гончие, два десятка или больше, и лай их теперь был слышен чётко, каждый голос по отдельности.
Лошади у казаков были залиты пеной до ушей. Их гнали давно, может быть, с рассвета. И гнали грамотно: догнать свора не торопилась, жала сбоку и сзади, так что на поляне у разъезда оставалась одна-единственная дорога — по гати через речку, к лесу на той стороне, где было спасение.
Гордеев повёл биноклем на тот лес.
И увидел то, чего не видели казаки. На опушке за гатью в кустах лежали люди. Серые куртки, фуражки ландштурма, зелёные сюртуки лесников. Винтовки были пристроены на корнях сосен основательно, как на долгий день. В академии такое назвали бы засадой. Ветлугинское тело знало слово точнее: номера. На облаве зверя гонят загонщики и собаки, а стрелки стоят на номерах и ждут, когда он сам на них выйдет.
Зверь вышел.
Первый залп ударил, когда передние казаки были на середине гати. Две лошади рухнули сразу, перегородив дорогу. Задние вздыбились. Кто-то повернул назад, прямо в свору. Кто-то свернул с гати в болото, и конь тут же ушёл по брюхо в чёрную топь. Казак соскочил, сдёрнул с плеча карабин, выстрелил в кусты — один раз, и тут ударил второй залп.
Гордеев смотрел и бинокля не опускал. Видал он в жизни всякое, в Афгане особенно, а такого не видал. Никто там внизу не спешил и не злился. Шла охота по всем правилам, с рогом, номерами и сворой, и как раз от правил делалось жутко.
Рядом кто-то выругался сквозь зубы. Щёлкнул затвор.
— Не стрелять, — сказал Гордеев, не оборачиваясь.
До гати было шагов восемьсот. Двадцать винтовок на восемьсот шагов сделают одно: покажут охотникам, что на гребне есть ещё дичь. Казакам это уже не поможет. За те минуты, что взвод добежит до поляны, на гати всё закончится. А взвод выбежит прямо на свору.
Арифметика была простая и сходилась. Челюсть от неё свело так, что заныли ветлугинские зубы.
На опушку за гатью из леса неторопливо выехали всадники.
Первым на рыжем тяжеловозе ехал гигант. В бинокль он казался несоразмерным даже своему коню. За ним белая тонкая кобыла, и на ней офицер. Офицер сидел в седле чуть боком, осторожно: левая нога у него торчала вперёд в белом лубке и лежала на какой-то хитрой подпорке вместо стремени. За ним тощий жилистый псарь с рогом, за псарём мальчик, совсем мальчик, с ружьём поперёк седла.
На офицере была чёрная меховая гусарская шапка. Без чехла. И даже отсюда, с восьмисот шагов, в цейсовский бинокль, Гордеев видел, как вспыхивает на солнце серебряный череп.
Офицер остановил кобылу у края гати и некоторое время просто смотрел, потом бросил псарю пару слов. Псарь поднёс к губам рог, и свора, которая уже добежала до гати, разом села на задние лапы. Дальше ей было нельзя. Дальше начиналась работа для людей.
Люди вышли из кустов и пошли по гати. Изредка хлопали одиночные выстрелы. Добирали лошадей. И не только лошадей.
Офицер на белой кобыле достал сигару и закурил.
И в эту секунду справа от Гордеева хрустнула ветка.
Ханна стояла на коленях. Ложа ружья была у неё у щеки, ствол смотрел вниз, на гать, на белую кобылу. Лицо у неё было спокойное и пустое, и губы шевелились. Одно слово, снова и снова.
— Kessel. Kessel. Kessel.