— Пошли, господин ротмистр, — Реслинг поклонился, как артист после бенефиса. — Как на парад.
— Вот именно. — Кессель покрутил в пальцах бокал. — Как на парад. Реслинг, я семнадцать лет охочусь в этих лесах. У меня был кабан, который три зимы подряд уходил от своры по льду. У меня была лисица, которая водила Крамма кругами, пока он не начинал плакать. — Крамм у двери слегка покраснел, но возражать не стал. — А эти идут туда, куда их ведут. На привал. Это не охота. Это как стрелять фазанов из дядиного питомника.
В дверь боком протиснулся старый Брандт с миской горячей воды и полотенцем через локоть. Взгляд его сразу упал на ногу в лубке, потом на бутылку, потом обратно на ногу, и по этому взгляду было видно, что двадцать пять лет назад он так же смотрел на перебитую коленку маленького Иоахима и на варенье, украденное из кладовой.
— Господин ротмистр опять снимал ногу со скамеечки, — сказал он с тихим укором. — Я вижу по подушке.
— Господин ротмистр завтра едет на охоту, Брандт.
— Господин ротмистр завтра едет на охоту в новой шине, — сказал Брандт тем же тоном, ставя миску на пол. — Или господин ротмистр завтра не едет никуда, потому что я спрячу седло. Я спрятал седло в девяносто восьмом году. И спрячу снова.
Кессель поморщился. Он помнил девяносто восьмой. Найти тогда седло так никому и не удалось. Оно нашлось само, через пять лет, когда чистили выгребную яму за людской, и Брандт на расспросы отвечал, что молодой господин, вероятно, сам его туда уронил.
— Хорошо, Брандт. В шине.
— И Куно сажает господина ротмистра в седло. На руках. А не господин ротмистр прыгает с крыльца, как в прошлый четверг.
Куно перестал хохотать и с готовностью кивнул. На руках он носил ротмистра охотно, как ребёнка, и потом весь вечер счастливо улыбался. Кессель это ненавидел.
— Господин ротмистр, — подал голос Ленц. Он давно уже собирался с духом, и это было видно по тому, как он стоял: навытяжку, с ружьём, которое ему подарил сам Кессель. — Возьмите меня завтра. На настоящее дело. Я уже третий день только лошадей стерегу.
Кессель посмотрел на мальчика. Сын управляющего. Семнадцать лет, чистое лицо, глаза годовалого выжлеца, которого ещё ни разу не били. Такая верность приятна и, как всякая верность, немного утомительна.
— Посмотрим, Пауль, — сказал он. — Крамм, что твои собаки?
Крамм поднял голову от выжловки.
— Сегодня у Старой гати взяли конный след, — сказал он. — Десять, двенадцать лошадей. Маленькие копыта, некованые есть. Не драгуны.
Ротмистр фон Кессель поставил бокал, и скука сошла с его лица, как пена с кружки.
— Казаки, — сказал он. — Ну что ж. Эти хотя бы ездят верхом. Рассвет в пять, господа. Пауль едет с нами.
Ленц вспыхнул так, что стал похож на фонарь. Брандт тяжело вздохнул и пошёл искать новую шину.
Когда все разошлись, Кессель ещё долго сидел у камина и смотрел на огонь. Он думал о кабане, который уходил по льду. Кабана он взял на четвёртую зиму, и это был лучший день в его жизни, лучше свадьбы сестры и лучше первого офицерского чина.
Неужели во всей этой огромной русской армии, думал он, нет ни одного человека, который знает, куда идёт?
Это было бы интересно.
Взвод вышел за час до рассвета.
Шли тихо. Не совсем так, как хотелось бы Гордееву, но уже не как скобяная лавка. Котелки не гремели, фляги не булькали, лопатки, наточенные до свиста, висели в чехлах, обмотанные сеном. Слышно было одного Кержакова, но Кержакова было бы слышно и босиком.
Впереди шёл Тихоня. А рядом с Тихоней, в трёх шагах, шла Ханна. Формально во втором ряду. По сути впереди. Гордеев посмотрел ей в спину и признал про себя, что честно проиграл спор у колодца. Правда, спорили они там долго, и в какой-то момент он перестал понимать, о чём именно.
За Орлау начался лес. Сначала светлый, сосновый, прозрачный, с ровными прусскими просеками и столбиками с номерами кварталов, теми самыми, что были на карте. Потом темнее. Потом пошли ели, и под ногами захлюпало. Туман лежал в низинах белыми полотнами, как вчерашний перельмановский дым, только без вишни.
Часа через два Тихоня вдруг остановился и поднял руку.
Взвод замер. Даже Кержаков замер, и стало по-настоящему тихо. Капало с елей. Где-то стучал дятел.
И издалека, с севера, из-за леса и тумана, донёсся звук.
Сначала одиночный, тонкий, похожий на плач. Потом другой, ниже. Потом сразу много, вразнобой и друг поверх друга, заливисто, страстно, с визгом. И поверх всего этого — длинный медный голос рога.
Гончие шли по следу.