— Завтра на рассвете ваш взвод идёт в леса на север, — сказал он обычным голосом. — У соседей там вчера пропал дозор. Целиком. Дивизия желает знать, что там. Возьмите свою проводницу. И вернитесь, сделайте милость. Не люблю, когда меняют земляков.
Проводницу Гордеев нашёл у коновязи. Ханна чистила своё ружьё, и рядом с ней, как и полагается толмачу, сидел Клоп с немецкой сигарой и пастушкой на колене. Делал вид, что и думать забыл про варенье.
— Скажи ей, — сказал Гордеев, — что завтра на рассвете идём в лес на север. Она идёт в середине колонны, рядом со мной. Впереди Тихоня.
Клоп перевёл. Переводил он долго, обстоятельно, с жестами, и Гордеев со своим школьным немецким и нулевым польским выловил из этого только «рано утром» и почему-то «сердце».
Ханна вскинула голову и заговорила быстро, резко, тыча пальцем то в себя, то в сторону тёмного северного леса, то в Гордеева. Палец объяснял яснее Клопа: это мой лес, я пойду первой, а ты иди сзади и не мешай.
— Панна говорит, — сказал Клоп, потупив глаза, — что пойдёт с паном подпоручиком хоть на край света. Но сначала пан подпоручик должен сам прийти вечером к колодцу и поговорить с ней как с человеком. Без своего старика.
Гордеев посмотрел на Ханну. Ханна смотрела на него с явным намерением сломать ему нос прикладом. На приглашение к колодцу это похоже не было совсем.
— Скажи ей, — сказал он медленно, — что командую здесь я. И никаких колодцев.
Клоп перевёл. На этот раз коротко, с понимающим видом и маленьким поклоном. Ханна вдруг покраснела до самых волос, резко кинула ружьё на плечо и бросила короткую яростную фразу.
— Панна говорит, — с удовлетворением сообщил Клоп, — чтобы пан подпоручик только попробовал не прийти.
Ханна ушла, не оборачиваясь. Гордеев стоял и смотрел ей вслед, и в голове у него были две мысли. Первая: дело тут нечисто. Вторая: что подполковнику советской армии с двадцатипятилетним стажем стыдно идти к колодцу на свидание с девчонкой, которая ему в дочери годится. А тело Ветлугина с этим аргументом было не согласно.
К колодцу он пришёл. Исключительно чтобы сказать, что не придёт.
Ханна уже была там. Стояла, скрестив руки на груди, и вид у неё был такой, будто она тоже пришла исключительно чтобы сказать, что не придёт.
— Was wollen Sie? — спросила она ледяным голосом.
Что вам нужно. Это он понял.
— Ich? — сказал Гордеев, собирая из памяти обломки школьной программы. — Ich… nichts. Sie haben… gesagt… hier.
— Ich? — Ханна перестала скрещивать руки. — Nein. Sie!
Они помолчали, глядя друг на друга. Потом, не сговариваясь, одновременно обернулись к сараю. На сеновале, в чёрном проёме под крышей, мирно и довольно тлела точка немецкой сигары. Увидев, что на неё смотрят, точка погасла.
И Ханна засмеялась.
Гордеев ни разу ещё не слышал, как она смеётся. Смеялась она тихо, в рукав, всем телом и немного неумело, с отвычки. И он вдруг понял, что сам стоит и улыбается как дурак.
Надо было уходить. Они не ушли.
Сели на каменный край колодца, на расстоянии в аршин, не ближе. Ханна показала на себя, потом в сторону леса и сказала твёрдо: «Morgen — ich vorne». Завтра я впереди. Гордеев сказал «Nein». Ханна сказала «Doch». Этого слова в школьной программе не было: у Эльзы Карловны Анна и Марта купались смирно и ни с кем не спорили. Но смысл до Гордеева дошёл сразу. Спор пошёл по второму кругу, потом по третьему, и выигрывать его никто из двоих не торопился.
Из дверей сарая на них смотрел Прохор с пробитым котелком в руках. Смотрел долго. Потом со вздохом перекрестил обоих издалека, как благословляют дело, которое всё равно не остановишь, и ушёл внутрь. Война, сад барыни, последняя вишня, теперь вот ещё и немка. Прохору за один день было уже достаточно.
Ротмистру фон Кесселю было скучно.
Скучал он в лучшем кресле охотничьего домика на Кифернберге, под оленьими рогами, которые сам же и добыл пятнадцатилетним. Нога в лубке лежала на скамеечке, на подушке с вышитым гербом. Меховая шапка с мёртвой головой лежала на столе рядом с бутылкой мозеля, и серебряный череп поблёскивал в свете камина. Чехла на ней не было. Чехол Кессель считал изобретением людей, стыдящихся своего полка.
Посреди комнаты выступал Реслинг.
Барон всё ещё был в русской форме штабс-капитана, и сидела она на нём так же хорошо, как когда-то в петербургских гостиных сидел фрак. Он показывал в лицах. Вот так он вышел из леса к русскому дозору, который сутки назад отбился от своего полка и плутала по просекам. Вот так на него смотрел их прапорщик — тут Реслинг сделал счастливые телячьи глаза. Вот так прапорщик сказал: «Слава богу, господин капитан, мы уж думали, совсем пропали». Это Реслинг произнёс по-русски, с чистейшим московским аканьем, и никто из слушателей не понял ни слова, но все вежливо засмеялись. Вот так он вёл их по просеке к поляне. Вот так на краю поляны сказал: «Привал, ребята, покурите», и отошёл за дерево по нужде.
На этом месте Реслинг сделал паузу. Дальше показывать было нечего. Дальше работали два пулемёта ландштурма, и работали недолго.
Куно, огромный, как дверь амбара, хохотал так, что дрожали рога на стене. Пауль Ленц тоже смеялся, громко и чуть дольше, чем надо, как смеются мальчики вместе со взрослыми, не вполне уверенные, что тут смешного. Псарь Крамм не смеялся. Он сидел у двери на корточках, вытаскивал клеща из уха старой выжловки и называл её полным именем по родословной, таким нежным голосом, какого от Крамма не слышал ни один человек.
— И они пошли, — сказал Кессель.