Испытывали на закате.
Бомба вышла красивая: жестянка, стянутая проволокой крест-накрест, с аккуратной пробкой и фитилём из бечёвки, вывалянной в мокром порохе. Смотреть на неё собрался весь взвод. Перельман объяснял, что внутри порох из патронов, гвозди и смесь для силы, которую он вычитал в немецком журнале «Домашний химик»: селитра с сахаром.
— С сахаром? — переспросил Гордеев, и в голове у него настороженно щёлкнуло: двор, гаражи и дымовуха из селитры с сахаром, за которую потом драли ремнём. — А сахар где взял?
Перельман посмотрел на Клопа. Клоп посмотрел в небо.
Но спрашивать дальше было поздно: фитиль уже зашипел, Перельман зажмурился, размахнулся как девочка, и бомба, кувыркаясь, улетела на дно оврага. Взвод дружно лёг.
Хлопнуло. Не так, чтобы очень. В воздух со свистом улетели два гвоздя. А потом из оврага полезло облако.
Облако было белое, густое, как пар над паровозом, и огромное. Оно неторопливо выкатилось из оврага, накрыло лежащий взвод, перевалилось через плетень и поплыло к деревне, пахнув на всю округу жжёным сахаром и почему-то вишней. Из деревни закричали «Горим!», а потом чей-то бас уверенно рявкнул: «Немец травит!» Гордеев лежал в сладком белом тумане и думал, что через полгода здесь выучат для такого случая другое слово, покороче. И кричать его будут уже не так весело.
И из этого самого облака, кашляя, вышел Прохор.
В руках у него был котелок с вареньем, которое Прохор вёз из самого дома для барина и выдавал по ложке, в особых случаях. Маменькина банка не пережила Орлау: под шрапнелью Прохор упал на мешок всем телом, как на родное дитя, и варенье спас, а стекло нет. Остатки он переложил в котелок, полдня выбирал из них осколки и с тех пор пробовал первым, для проверки: барину стекло ни к чему. Проверял он на совесть, варенья осталось на донышке. А теперь в боку котелка торчал гвоздь.
Прохор посмотрел на гвоздь. Потом на ложку, которая стояла в котелке. Потом на Клопа.
Клопа уже не было.
— Вишня, — сказал Прохор в пространство голосом, каким читают надгробные слова. — С саду барыни. Последняя. А они её… в жестянку. Для силы.
Перельман стоял серый, как пепел, со всей обидой непризнанного творца на лице.
— Я же хотел осколки, — сказал он жалобно. — А вышло… вот.
Гордеев смотрел, как облако медленно скрывает кирху, ветлу, полдеревни. Из белой пелены доносился голос фельдфебеля соседней роты: тот заблудился в трёх шагах от собственного нужника и громко, с подробностями, выяснял у всех святых, какая сволочь посреди войны варит варенье. Святые молчали. Отвечала соседняя рота, весело и непечатно. В таком облаке можно было провести роту. Или увести.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Сделаешь ещё десяток. Именно таких. А насчёт осколков потом поговорим.
— А сахар? — спросил Перельман.
Все медленно повернулись к Прохору. Прохор прижал котелок к груди.
Вечером офицеров батальона собрали в доме пастора.
Пастор уехал вместе с семьёй за день до боя, а погреб оставил. В погребе нашлись наливки: вишнёвка, смородиновка и тягучая крыжовенная, от которой поручик из третьей роты через час запел «Вот мчится тройка почтовая». Сидели за длинным столом под литографией кайзера Вильгельма, которого кто-то из нижних чинов уже успел украсить. Усы ему пририсовали подлиннее настоящих, до самых эполет, а пониже, там, где по литографии полагалась сабля, ещё кое-что, тоже с лихо подкрученным концом. Снять кайзера не удалось: пастор прибил его к стене на совесть, по-немецки, так что кайзер весь вечер председательствовал в таком виде. Прапорщик-филолог, которому досталось место прямо под ним, старался не поднимать глаз.
Разговор был тот же, что и у сарая, только с французскими словами. Ренненкампф идёт на Кёнигсберг. Мы идём ему навстречу. Немцы в мешке, осталось завязать. Батальонный, пожилой подполковник с лысиной и добрым лицом сельского фельдшера, рассказывал, что в штабе дивизии уже пишут наградные листы, и что за Орлау будут кресты. Что сам Мартос приезжал в полк и благодарил. Что через неделю…
Батальонный был тот самый, что позавчера, проскакав мимо, велел подпоручику Ветлугину, если что, спалить баронскую усадьбу к чёртовой матери. Гордеев смотрел на его доброе лицо и думал, что фельдшер из него и правда вышел бы хороший: такие и горчичник поставят, и ногу отнимут, не переставая ласково улыбаться.
Сидел Гордеев с краю, с рюмкой вишнёвки, и думал о Прохоре. Прохору бы сейчас эту вишнёвку. Прохор сидел в сарае над своим пробитым котелком и с барином не разговаривал. Варенье скормил жестянкам Клоп, но «ещё десяток» сказал барин, и этого Прохор ему не простил.
Тут встал Бобрищев. Встал неторопливо, прямо, с полной рюмкой в руке, и за столом стихли, потому что капитан Бобрищев тостов не произносил никогда. Глаза у него были стеклянные и очень спокойные. Откуда это спокойствие, Гордеев знал с обеда: капитан при нём полез в полевую сумку за своей двухвёрсткой и вместе с картой вытянул никелированную коробочку. Сунул обратно сразу, но коробочек из-под шприца Гордеев за свою жизнь навидался.
— Господа, — сказал Бобрищев. — За победу вы уже пили. За государя императора тоже. А я предлагаю выпить за нас.
Он поднял рюмку выше.
— За нас, уже убитых.
Стало слышно, как за окном хрупает овсом чья-то лошадь. Батальонный неуверенно усмехнулся и сказал: «Ну, капитан, вы всё своё…» Поручик с «тройкой» перестал улыбаться. Кто-то поставил рюмку на стол нетронутой.
Гордеев встал и выпил. Бобрищев посмотрел на него через стол и чуть заметно кивнул, как кивают на перроне случайному земляку. Следом встал прапорщик-филолог, за ним, покраснев, ещё двое. Батальонный пить не стал и сделал вид, что занят селёдкой.
Уже во дворе, в темноте, Бобрищев остановил его.