Гордеев перечитал дважды. Фамилию ротмистра он перевёл ещё у барона за кофе, теперь к ней прибавился лес.
Лесной котёл.
За спиной на сене зашуршало. Он обернулся. Ханна не спала. Она сидела, обхватив колени, и смотрела мимо него на карту, туда, где лежал его палец.
И по лицу её было видно, что это место она знает не по карте.
Глава 9
К утру весь полк знал, что война кончается.
Знал он это так же твёрдо, как солдаты всегда знают самое главное: из ниоткуда. Немец бежит. Немец бросает пушки. В Кёнигсберге все господа сидят на чемоданах, а кайзер Вильгельм велел запрягать. У сарая, где ночевал взвод, солдаты сидели на брёвнах и считали на пальцах, сколько вёрст отсюда до Берлина. Выходило по-разному, но в одном сходились все: к Покрову будем там, а к Рождеству дома.
Гордеев слушал это и молчал. Отнимать у людей Рождество рано утром было незачем. Да и не поверит никто. А вот приготовить их к тому, что будет вместо Рождества, было можно. Только тихо.
После завтрака он построил взвод во дворе с полной выкладкой, прошёлся вдоль строя и сказал:
— Взвод. Попрыгать.
Взвод не понял. Двадцать с лишним человек стояли и смотрели на подпоручика, как мужики на барина, который приехал из города и велит пахать по снегу.
И только Кержаков понял сразу. Велено попрыгать — значит, попрыгать. Он сосредоточенно присел и подпрыгнул. Земля во дворе отчётливо вздрогнула, с крыши сарая сорвались голуби, а у фельдфебеля на спине загрохотало так, будто там ехала лудильная телега. Котелок о лопатку, лопатка о флягу, фляга о пряжку, и всё это с весёлым медным звоном.
За ним неуверенно подпрыгнули остальные. Двор наполнился железным лязгом, как скобяной ряд в землетрясение. Тоньше и мелодичнее всех звенел Клоп: у него после каждого прыжка серебряно звякало в самых неожиданных местах. Гордеев молча протянул руку, и Клоп так же молча вытряс ему в ладонь из голенищ три чайные ложки, подстаканник и сливочник с прусским орлом.
— Нашёл, — пояснил он.
— Где?
— В голенище, пан подпоручик.
— Вот, — сказал Гордеев взводу. — А теперь представьте, что ночь, лес, а в ста шагах немец с пулемётом. И он это слышит. Через час чтоб ни у кого ничего не брякало. Тряпки, сено, обмотки — что хотите. Потом проверю.
Через час он действительно проверил. Взвод прыгал почти беззвучно, и гремел один Кержаков, теперь уже сапогами о землю. С этим Гордеев ничего сделать не мог и решил, что фельдфебеля просто не надо заставлять прыгать по ночам.
Дальше дошла очередь до лопаток.
— Наточить, — сказал он. — Ребро с двух сторон. Как топор.
— Ваше благородие, — осторожно спросил кто-то из старших, бородатый запасной из-под Костромы. — А ей же копать. Затупится.
— Копать будем потом, — сказал Гордеев. — Когда потом будет.
Трофеи Клопа Гордеев разделил по мешкам: каждому по две банки мяса и по горсти немецких сухарей, вдобавок к своим.
— Это не есть, — сказал он. — Кто съест до моего приказа, тот потом будет смотреть, как едят другие.
Взвод заворчал про себя. Барин чудит: война, считай, выиграна, а тут то прыгай, то точи, то не жри. Но сделали всё. Вчера барин провёл их канавой, пока соседи лежали в стерне под пулемётами, и об этом вслух не говорил никто, но помнили все.
А после обеда к нему пришёл Перельман.
Пришёл боком, как всегда, стараясь занимать в мире как можно меньше места, и держа под мышкой пустую жестянку из-под немецких консервов.
— Господин подпоручик, — сказал он шёпотом, хотя рядом никого не было. — У германцев есть ручные бомбы. У японцев были. А у нас в роте нету. Я посчитал. У нас есть жестянки, есть немецкие патроны и есть гвозди в сарае. А ещё у хозяев в погребе стоит селитра. Для окороков. Вы знаете, что такое селитра?
Гордеев знал. Он внимательно посмотрел на часовщика. Три дня назад этот человек трясся от каждого выстрела. И сейчас трясся, если честно. Но в глазах у него горел новый огонёк, тот самый, с каким он чинил часы под Найденбургом. Страх он лечил работой. В Советской армии это средство знали давно и формулировали короче: чем бы солдат ни занимался, лишь бы задолбался.
— Сто патронов, — сказал Гордеев. — И испытания в овраге за деревней, при мне. Не в сарае.