Гордеев посмотрел на него внимательнее. Про кирпичный завод Клоп вряд ли придумал: на немецкой карте возле кладбища за Орлау действительно стоял значок Ziegelei. Половина, стало быть, была правдой. Вопрос был в том, какая именно половина.
Кержаков подошёл неторопливо, неслышно, и встал у Клопа за спиной. И вот тут Клоп смутился.
— Ваше благородие, — сказал фельдфебель. — Разрешите его удавить.
Сказал он это без всякой злости, как спрашивают разрешения зарезать курицу к обеду. Гордеев точно знал: скажи он сейчас «разрешаю», и Кержаков переспрашивать не станет. Клоп тоже это знал. Сигара в его пальцах мелко задрожала.
— Отставить, — сказал Гордеев. — Сначала посмотрим, что там.
В фуре было многое. Если честно, в ней было всё.
Два цинковых ящика немецких винтовочных патронов. Ящик мясных консервов. Мешок сухарей, твёрдых, как черепица. Круг сыра. Два новых шерстяных одеяла. Коробка сигар, уже начатая. Аптечка с красным крестом. Шесть бутылок с прозрачным и подозрительным. И на самом дне, бережно укутанная в сено, стояла фарфоровая пастушка с овечкой.
— А это зачем? — спросил Гордеев.
— Трофей, — с достоинством ответил Клоп. — Образец немецкой культуры.
Распорядился Гордеев быстро. Патроны — к немецким винтовкам, что собрали в окопе, и теперь взвод наконец понял, зачем таскал их весь день. Консервы и сухари — в сухой запас, по мешкам, не трогать. Аптечку — Прохору. Одеяла — в обоз. Сыр — сейчас, на всех. Шесть бутылок — тоже Прохору, в аптечку, на раны.
— На раны⁈ — Клоп схватился за сердце. — Пан подпоручик! Это же шнапс! Это же не спирт, это же культура!
— Вот и будет культурно лечить.
— А ежели рана внутренняя? — с последней надеждой спросил Клоп и положил ладонь на живот.
— Внутренние касторкой лечат, — сурово сказал Прохор, принимая бутылки. — У меня есть. Маменька положили.
Клоп убрал ладонь с живота и сообщил, что у него уже прошло.
— А пастушку оставь себе, — сказал Гордеев.
Клоп посмотрел на пастушку так, будто она его предала. Кержаков тоже на неё посмотрел, внимательно и задумчиво, как на идола, и Клоп от греха подальше закопал её обратно в сено.
— А мешок? — вдруг спросил Прохор, пристраивая бутылки в аптечку. — С которым по нужде ходил?
Взвод притих. Клоп с большой обидой снял с плеча тощий сидор и перевернул вверх дном. Не выпало ничего, даже крошки. Взвод разочарованно вздохнул, а Гордеев подумал, что для человека, который весь день ходил по немецким тылам, сидор пустоват: такими пустыми они бывают, только если их заботливо вытряхнули где-нибудь в кустах.
Разбираться он не стал. Война ещё только начиналась, и кустов в Пруссии было много.
К часу ночи подошёл обоз. Перельман, увидев чопик в кожухе, страдальчески скривился, будто ему принесли брегет, чиненный гвоздём, и потянулся посмотреть поближе. Сафин лёг на пулемёт грудью и сказал короткое татарское слово. Перельман отошёл.
Ханна слезла с телеги, нашла Гордеева глазами, оглядела его одним быстрым взглядом с головы до сапог, в точности как Прохор утром, на миг задержалась на шароварах и ничего не сказала. Кивнула и пошла устраиваться на сене. Клоп ринулся было переводить, но переводить было нечего, и он отстал.
Деревня заснула.
Гордеев не спал. Он сидел в сарае на патронном ящике, перед коптилкой, которую Сафин смастерил из консервной жестянки, пакли и пулемётного масла. Огонёк коптил и подрагивал. На коленях у Гордеева лежала немецкая карта.
На восток от Хохенштейна карта темнела лесами. Огромными, сплошными, с номерами кварталов и тонкими линиями просек. Между лесами лежали синие локти озёр, а вокруг озёр мелкой синей штриховкой ползли болота. Дорог через всё это было мало, и все они шли через узкие перешейки между водой и водой.
Он провёл пальцем от Хохенштейна на юго-восток, к Вилленбергу. Через неделю по этим квадратикам и перешейкам будут бродить в темноте десятки тысяч людей без карт и без командиров, и патроны у них кончатся раньше, чем лес. Котёл закроется именно тут. В академии это была синяя стрелка на схеме, а сейчас у Гордеева от одного взгляда на эти перешейки заныли ноги. Лес был ловушкой, и немцы знали в ней каждую пружинку.
А русские даже не знали, что в неё идут. Знал один, и у этого одного теперь была карта.
Посреди, в самой сердцевине лесов, там, где тёмно-зелёная краска лежала гуще всего, между двумя озёрами и болотом стоял маленький чёрный прямоугольник. Имение. Усадьба с парком. От неё во все стороны расходились просеки, ровные, как спицы у колеса. Или как нити у паутины.
Рядом с прямоугольником мелким аккуратным шрифтом было написано:
Waldkessel.