Бобрищев кивнул, посмотрел вокруг себя: на красные крыши, на кирху с пробитым шпилем, на солдат, которые спали прямо у заборов, не сняв скаток. И сказал с той же интонацией, с какой говорил всё остальное:
— Поздравляю, господа. Мы все уже убиты.
Гордеев спорить не стал.
Про шоколад он вспомнил, когда у колодца его перехватил Прохор: зашёл барину за спину, охнул и прилип к нему вплотную, загораживая от всей деревни. Августовской жары и полдня боя плитка не пережила. Она проступила сквозь сукно бурым пятном, сзади, ровно там, где приличному офицеру после первой победы пятен иметь не полагается.
— Ничего, барин, — зашептал Прохор, косясь на капитана. — Ничего. Со всяким бывает, дело молодое. Я вечером застираю, никто и не узнает.
— Это шоколад, Прохор.
— Ну да, — согласился Прохор тем голосом, каким соглашаются с больными. — Шоколад. Немецкий. Вы только к господину капитану задом не поворачивайтесь.
Сафина Гордеев нашёл в сарае на краю деревни, где взвод стал на ночлег. Ефрейтор сидел на пустом патронном ящике и протирал ствольную коробку тряпкой. Чопик из немецкой лопаты торчал из кожуха, как пробка из бутылки.
— Пулемётная команда тебя ищет?
Сафин пожал плечами.
— Некому искать, ваше благородие. Начальник команды утром на правом фланге был, с двумя пулемётами. Говорят, тоже… — Он не договорил. — А остальные на бугре.
Он помолчал и протёр коробку ещё раз, хотя та и так блестела.
— Я с вами можно, ваше благородие? — спросил он, не поднимая глаз. — Она тоже.
— Можно, — сказал Гордеев. — Она особенно.
Решилось это просто, как всё в эти дни. В дивизии никто точно не знал, сколько у неё людей и где они. Одним татарином с пулемётом больше, одним меньше. Пусть поищут.
Вечером взвод варил картошку в общем котле посреди чужого двора. Разговоров было мало. Кто-то положил в котёл лишнюю горсть картошки и потом долго смотрел на неё, вспомнив, что считал по вчерашнему.
— Обещал я одному человеку стихи, — сказал Гордеев, присаживаясь к огню. — Чтоб как про лошадь. Вот, про собаку.
И прочёл.
Про суку, у которой хозяин утопил щенят, и про месяц над избой, который она приняла за одного из них. Стихи были чужие. Тот, кто их напишет, сейчас был восемнадцатилетним рязанским парнем и сидел в московской типографии над чужими корректурами. Почти ровесник Ветлугина. Гордеев решил, что тот не обидится.
Артисты в телевизоре читали это с надрывом и закатывали глаза. Гордеев читал, как когда-то читал самому себе: негромко, сбиваясь, рублеными кусками. Взвод слушал не дыша, кто-то из молодых с открытым ртом. Сафин перестал протирать кожух. Даже Прохор, который в стихах признавал только «Вот моя деревня», застыл с ложкой у рта.
Когда он закончил, долго никто ничего не говорил. Трещал костёр.
— Хорошо, — сказал наконец Кержаков. — Правильно. И у скотины душа есть, что бы там никонианские попы ни говорили. — Он подумал. — Митрохину бы понравилось.
Клоп вернулся за полночь.
Сначала часовой у ворот услышал скрип колёс, фырканье и негромкое пение на польском языке. Часовой вскинул винтовку и крикнул «Стой, кто идёт!», и из темноты ему весело ответили: «Свои, свои, пан жолнеж! Разведка!»
Из темноты выкатилась немецкая обозная фура на рессорах, крашенная в серый цвет, запряжённая парой сытых рыжих тяжеловозов. На козлах, как извозчик на Маршалковской, сидел Клоп в немецкой бескозырке, сдвинутой на затылок, и курил сигару.
Взвод высыпал из сарая.
— Пан подпоручик! — Клоп спрыгнул с козел и козырнул, приложив сигару к виску. — Рядовой Клоповский из разведки в тылу противника прибыл! Доношу: противник разбит и отступает в беспорядке!
— Это мы знаем, — сказал Гордеев. — Мы его и разбили.
Клоп нисколько не смутился.
— Так точно! А я, пан подпоручик, следил, чтоб он не вернулся. Вот его обоз. Брошен. Я исключительно присматривал, чтобы не пропало. А батарея их, что с утра ваш бугор била, стояла за кирпичным заводом возле кладбища, и ушла на закате по дороге на Франкенау. Шесть пушек. Лично видел. Из кустов.