Немецкий пулемёт на ветряке замолчал.
Подождали. Ветряк молчал. Потом в окне мелькнула тень, и Сафин, не дожидаясь команды, всадил туда ещё одну короткую очередь, и после неё уже ничего не мелькало.
А справа, в поле, где лежала соседняя рота, кто-то это понял. Гордеев услышал тонкий срывающийся голос, почти мальчишеский. Прапорщик с историко-филологического стоял во весь рост посреди стерни и махал рукой, и вокруг него из-за снопов, из-за груши, из борозд поднимались люди.
— Держи окно, — сказал Гордеев Сафину. — Что бы ни было, держи окно. Кержаков, взвод за мной. Вдоль отростка, потом садами к хутору. Без «ура».
Хутор взяли быстро. Так быстро, что Гордеев потом даже не мог вспомнить, как именно: яблони, низкий каменный забор, разбегающиеся куры, чей-то крик по-немецки за сараем. Немцы на хуторе, увидев сбоку русских, а спереди поднявшуюся роту, тоже не стали ждать штыков. Ушли задами, огородами, к Франкенау, оставив в ветряке пулемёт и тех, кто при нём был.
А за спиной, в поле, всё ещё стучала «Гульнара», коротко и без суеты, держала окно, в котором давно никого не было. Ей сказали держать.
В ветряк Гордеев поднялся сам.
Лестница была крутая, вытертая до блеска, вся в мучной пыли. Наверху, под самыми жерновами, на досках стоял немецкий пулемёт на низких санях, тот же «максим», только немецкой выделки. Конструктор был один, а стреляли из его пулемётов друг в друга по обе стороны. Возле пулемёта лежали трое. Двое солдат и офицер.
Офицер был молодой, лет двадцати пяти, лейтенант, с аккуратными светлыми усами и пенсне на шнурке. Лежал лицом вверх, и на лице у него было такое же удивление, как у тех, в окопе. Все они тут были очень удивлены. На поясе висела кожаная полевая сумка с целлулоидным окошком.
Гордеев опустился на колено и отстегнул сумку.
В сумке были карандаши, циркуль, записная книжка, письмо в незаклеенном конверте и плитка шоколада. И карты. Несколько листов, сложенных гармошкой, наклеенных на полотно. Karte des Deutschen Reiches, одна стотысячная. На ней было всё, до последнего сарая и тележной колеи, с прусскими названиями озёр и номерами лесных кварталов.
У Гордеева перехватило дыхание, как у пацана, которому за перочинный ножик по дурости отдали целый кляссер с марками.
Русских карт в роте было две, и обе никуда не годились: его собственная трёхвёрстка из сумки Ветлугина, с ятями и дорогами, ведущими не туда, и двухвёрстка Бобрищева, на которой севернее Алленштейна начиналась честная белая бумага. Штабы армии воевали по картам без второстепенных дорог. А выходить скоро придётся как раз по второстепенным — тем, кто захочет жить.
На одном листе была кровь. Немного, по краю. Гордеев достал платок и стал оттирать, осторожно, от центра к краю, чтобы не размазать и не протереть бумагу. Револьвер свой он сегодня так не чистил.
За спиной заскрипела лестница, и из люка показалась голова Прохора.
Прохор оглядел чердак, убитых, барина на коленях в мучной пыли и барское лицо. Лицо ему не понравилось.
— Ваше благородие, — осторожно сказал он. — Вы чего это?
— Карта, Прохор.
— Вижу, что карта. — Прохор поднялся на чердак и насупился. — У вас ноги-руки целы, голова на месте, ни царапины. Я с утра бога молю. А вы, стало быть, не тому радуетесь. Вы бумажке радуетесь. Я ж вижу. Вы ей так не радовались, когда вам маменька на именины пони подарила.
— Эта лучше пони, Прохор.
Прохор посмотрел на карту с глубоким недоверием. Пони, по крайней мере, был свой, орловский, и ел овёс.
— Немецкая, — сказал он наконец, и по его понятиям этим было сказано всё. Потом спустился вниз сообщить взводу, что с барином опять неладно: бумажку немецкую нашёл и сидит над ней, как над покойником, только радостный.
— Бумажка — это ничего, — рассудительно ответил снизу бородатый запасной из-под Костромы. — Вот кабы немку.
Из полевой сумки Гордеев взял карты, циркуль и карандаш, немецкий, фаберовский, очинённый с обоих концов: чтобы, если сломается один, война не останавливалась. Шоколад сунул в карман шаровар. Барину, у которого даже утренняя фляга ушла в пулемёт, плитка не повредит. Письмо он положил лейтенанту обратно в нагрудный карман. Пусть немцы сами отправят. Поле всё равно останется их.
К полудню полк вошёл в Орлау.
Немцы держались за деревню ещё часа два, дом за домом, затем откатились к Франкенау, а вечером пришло известие, что отходят и оттуда. Корпус взял пленных, орудия и весь гребень. Победа была настоящая, без кавычек, и жить ей оставалось дней пять.
Бобрищев собрал офицеров роты у колодца посреди деревни. Офицеров в роте осталось двое: он и Гордеев. Капитан долго пил из ведра, проливая на мундир, потом вытер усы.
— Одиннадцатое августа, — сказал он. — Запомните, подпоручик. Первая победа русского оружия в прусской земле.
«Двадцать четвёртое», — подумал Гордеев. Да и первая была не здесь: четыре дня назад, в тот самый день, когда подпоручик Ветлугин очнулся в канаве другим человеком, Ренненкампф разбил немцев под Гумбинненом. Разбил — и встал, и стоит до сих пор. Если считать только победы, после которых кто-нибудь куда-нибудь пошёл, капитан, пожалуй, прав. А до тридцатого оставалось шесть дней. По любому календарю.
— Запомню, господин капитан.